Мишель Бюсси – Ты никогда не исчезнешь (страница 27)

Савина нехотя надкусила ломтик ветчины.

— У твоего Стивенсона есть на этот счет своя теория?

— Да. По его мнению, если оставить в стороне свидетельства, неотделимые от фантазий, остаются три неопровержимых доказательства реинкарнации: родимые пятна на теле, фобии и ксеноглоссия.

Нектер, стоявший позади них, присвистнул.

— Ух ты... Если доктор Либери рассказывает правду, все три лошадки пришли первыми!

— И чем сильнее проявляются эти доказательства, — продолжала Астер, не обращая внимания на иронию брата, — тем более жестокой была гибель в прежней жизни.

Савина почти ни к чему не притронулась, и Нектер снова упаковал еду, аккуратно разворачивая пленку. Савина удивилась, что он не сопроводил свой неспешный ритуал теорией насчет тех, кто заворачивает или не заворачивает продукты, тех, кто складывает остатки еды в коробки, и тех, кто оставляет все на тарелке.

— Заварить вам травяной чай?

— Да, Ники, спасибо.

Нектер отправился в кухню, а Астер поднялась, открыла буфет и достала оттуда две рюмочки и бутылку местной настойки на корне горечавки.

— Чтобы нам не умереть от жажды, пока Ники закончит колдовать.

Они мелкими глотками потягивали горькую настойку, пахнущую лимоном.

— Представим себе, — наконец заговорила Савина, — что Эстебан действительно заново воплотился в теле Тома. Какие у нас есть доказательства, что сам Эстебан — не реинкарнация кого-то жившего до него? Или что Том, если с ним случится несчастье, не возродится в новом теле?

— Вот это, — ответила Астер, — и называется сансара, цикл реинкарнаций. Ты в самом деле хочешь, чтобы я прочитала тебе лекцию о буддизме?

— Только попроще.

— Хорошо. В двух словах: сансара — это цикл жизни, в котором мы заключены, это тюрьма, где есть лишь страдания и иллюзии. И только наша карма, то есть сумма наших поступков, дает возможность из нее выйти и достичь нирваны. Посмотри — мое украшение это и символизирует. — Она потрясла им перед Савиной. — Это уналоме, спирали напоминают о наших прошлых жизнях и извилистом пути к Пробуждению, представленному вот этой прямой линией. Но поверь мне, дорогая моя, до того, как достигнуть этой чудесной вершины, надо преодолеть немало этапов... И первый — переход от детской души к зрелой душе.

Савина осушила свою рюмку, завороженно глядя на подвеску.

— То есть?

— Детская душа — это начало цикла жизней, зрелая уже прожила не одну. Вот посмотри на Нектера и на меня. Я — душа явно детская, а Нектер — прекрасный образец зрелой души.

— В этом секрет прочных пар! — крикнул Нектер из кухни. — Помнишь, Савина, о чем я тебе говорил после похорон? Мир делится надвое. Люди с детской душой переходят дорогу где попало, а зрелые души идут к переходу; детские души наедаются за пять минут, зрелые же могут часами сидеть за столом; детские носятся по свету, зрелым довольно вида из окна; детские души держат дома миллион дисков, зрелым достаточно пения птиц...

— Хватит, Ники, — перебила его Астер, — думаю, мы уже поняли.

Савина с удовольствием следила за этой игрой в пинг-понг между братом и сестрой. Ей очень нравилась фантазия Астер, но еще больше — нетрадиционная философия Нектера. Савина, неспособная усидеть на месте, осознала, что и сама она, должно быть, настоящий об­разец инфантильности... и что Нектер, в таком случае, идеально бы ее дополнял.

Вот только в его жизни уже есть женщина. На что окажется способна колдунья Астер, если Савина похитит у нее брата?

Астер снова наполнила рюмки и сказала:

— Если тебя интересуют тайны, потусторонний мир и сверхъестественное, необязательно взывать к Будде, Шиве или Далай-ламе. Нам здесь собственной мистики хватает. Думаю, это все из-за вулканов. Сама знаешь — извержения, огонь, сера, земные недра, преисподняя... Если спустишься в лавку, ты найдешь там целые то­ма с описанием подвигов мельничной ведьмы Галипот, а также про затонувшую деревню на дне озера Павен, про волшебные водопады, про отравительниц... Или взять хотя бы легенду про источник в Фруадефоне. Знаешь, что его называли Источником душ?

Нектер поставил на стол чашки.

— Сейчас колдунья Астер выложит нам все свои старые сказки. Прибереги свою болтовню для покупателей. Вручишь вместе с талисманами из змеиной кожи и якобы укрепляющими средствами с экстрактом дигиталина. А мне интуиция подсказывает, что история с Эстебаном Либери объясняется самым что ни на есть рациональным образом.

— В самом деле, Боколом? — засмеялась Савина. — Ну тогда из всех кратеров скоро полезут зеленые человечки.

— Ха-ха-ха!

Нектер с хирургической точностью поместил в каждую чашку ситечко для заварки и повернулся к Савине:

— Лично я завтра же на рассвете отправляюсь на рыбалку. Мне надо перезвонить Лазарбалю, баскскому полицейскому, который расследовал исчезновение Эстебана Либери, потом выудить сведения насчет пресловутой ассоциации «Колыбель Аиста» и, наконец, заглянуть в булочную.

Астер ласково чмокнула брата в щеку и насмешливо спросила:

— Прихватишь для меня круассанов, милый?

Нектер покраснел.

— Нет, Асти, извини... Мне всего лишь надо позвонить в булочную в Сен-Жан-де-Люз. В день, когда Эстебан пропал, он должен был забежать туда за хлебом. Мать дала ему один евро, эту монетку, по словам Лазарбаля, так и не нашли.

Астер щедро подлила в свой травяной чай настойки, не обращая внимания на то, как поморщился Нектер при виде такого святотатства.

— Естественно, — сказала колдунья, — он расплатился ею за переправу через адскую реку.

Нектер и Савина замерли с чайными ситечками в руках.

— Неужели вы никогда об этом не слышали? — удивилась Астер. — Древние греки клали под язык умершему монетку, чтобы он расплатился за переправу через Стикс, реку подземного царства. Только заплатившему страж преисподней мог позволить сесть в лодку, а значит — вернуться к живым.

Нектер сделал глоток травяного чая, Савина так и не притронулась к своему.

— А как отбирают тех, кто сядет в лодку? — спросила она.

Астер еще раз прокрутила уналоме у себя на шее, медные кольца сверкнули крохотными молниями.

— Страж преисподней — он же и судья, и это страшный суд. После смерти вернуться в мир живых можно в двух случаях. Невинно убиенному позволено будет вернуться на землю, чтобы отомстить. А виновный вернется, чтобы быть осужденным. 26

Как всегда пренебрегая сотней пустых мест на стоянке перед «Мельницей», я припарковалась поближе к дому, двумя колесами наехав на тротуар. Подошла к входной двери и вгляделась в свое отражение в стекле. Осунувшееся лицо наложилось на старые рекламные постеры станции Шамбон-де-Неж, украшавшие холл бывшей гостиницы.

Может, у меня крыша едет? Может, это меня надо лечить? Должна ли я прислушаться к голосу, что звучал в голове: «Доверься своей интуиции! Не повторяй прежних ошибок! Эстебан вернулся. Разве мало знаков он тебе послал? Сколько их еще тебе надо, чтобы ты поняла? У тебя есть возможность искупить свою вину. Том в опасности!»

Я открыла дверь. Поднялась по лестнице. Казалось, мозг сейчас взорвется. * * *

Как я и думала, Габриэль оставил мне на столе остывшую лазанью, кучка рубленого мяса плавала в лужице густой томатной подливы.

Я отправила все это в помойное ведро.

Блям!

— И что там случилось? — спросил из комнаты Габриэль. В его голосе слышалась тревога — вот удивительно.

Я остановилась в дверях. Габриэль сидел перед ком­пьютером, голый по пояс, в одних шортах. Загорелую спину красиво освещала сверху маленькая лампа.

— Ничего страшного. Мы нашли мальчика у водопада, но он отделался испугом. Я накачала его снотворным, проспит ночь как младенец, а завтра снова сможет бегать.

Габи вздохнул с облегчением. Притворяется, будто заинтересовался моей работой? С чего бы ему беспокоиться о здоровье мальчика, которого он в глаза не видел?

— Извини, что бросила тебя вот так, посреди ужина.

Интереса хватило ненадолго, Габи снова повернулся к монитору.

— Ничего, это же твоя работа, я привык.

Я подошла к нему. Мне необходимо было прикос­нуться к Габи, почувствовать его близость. Положила руки ему на плечи и начала массировать. Габриэлю это всегда нравилось, но он не отвлекся от своего занятия.

— А ты чем занимаешься?

— Исследую новый мир. Все тот же MTW-1. Тебе не кажется, что неплохо было бы, если бы каждый жил в мире, который создал?

— Не знаю.

— А вот посмотри! В My Tidy World можно рисковать чем угодно. Если ошибешься — не страшно, можно все стереть и начать заново. Можно даже умереть, потому что жизней у тебя сколько хочешь.

Я улыбнулась, хотя Габи этого не видел, — а может, и видел, если я отражалась в мониторе. Может, это и впрямь была моя жизнь и я заперта в компьютерной игре?

Сегодня вечером Габриэль был такой милый, ласковый, предупредительный, нежный. Почему же я больше не могла его любить? Game over? Потому что новую партию мне хотелось начать с Эстебаном?

— Кстати, — не отрывая глаз от компьютера, спросил Габи, — ты нашла флешку?

Машинально продолжая его массировать, я помотала головой: