Мишель Бюсси – Ты никогда не исчезнешь (страница 19)
Пять каких-то домиков в ряд, ниже луга. Похожи на собачьи будки, но слишком маленькие для собак, или на большие почтовые ящики... Чтобы спрятаться, лучше места не найти. Чем ближе он подходит, тем больше в этом убеждается. Там под полом как раз такая щель, куда можно забраться. Если забиться поглубже, мама его не заметит.
Эстебан в последний раз оборачивается. Никого не видать, кроме коров, но они его не выдадут. И он мчится к будкам.
Когда остается пробежать всего ничего, он замечает двух-трех пчел. Ну и пусть! Мама ему сказала, что пчелы и вообще все, кто летает и жужжит, не жалят, если их не дразнить. Некогда разбираться, пчела там, шершень или оса, мама вот-вот появится. Он бросается прямо под деревянные домики, группируется, чтобы не ушибиться. И вот он лежит, втиснувшись под настил, из этого положения он может видеть весь расстилающийся перед ним луг.
— Эстеба-а-а-ан!
Это мама его зовет. Он ее слышит, но пока не видит. Сердце колотится так сильно, словно он играет в войну с друзьями. Он старается не дышать, чтобы лучше слышать. Сначала кажется, будто он, хоть и зажал себе рот и нос, все еще слышит собственное дыхание. Будто в легких свистит. Он начинает задыхаться, убирает руки. Ф-фу...
Мама так и не показалась — наверное, не решилась перейти через ручей. И тогда его ноздри заполняет запах, который очень ему нравится, сладкий запах, так пахнут вафли и завтрак. Запах меда, он его узнает. Откуда он взялся, не от этих же двух пчелок? Он поднимает глаза и смотрит на доски у себя над головой. Всего в нескольких сантиметрах.
Сердце у Эстебана останавливается.
Он видит их вплотную через натянутую между досками сетку.
Сотни, а может, и тысячи пчел! Запертые в пяти крохотных деревянных тюрьмах, пахнущих медом.
— Эстеба-а-а-ан!
Мама появляется на самом краю луга.
Эстебан знает, что ему нельзя здесь оставаться, он должен как можно осторожнее выбраться и уйти, не испугав копошащихся у него над головой насекомых, и не бежать, пока не отойдет далеко. Он это знает, но не может пошевелиться. Замер. Если он шевельнет ногой или хотя бы пальцем, они его заметят. Никто не уцелеет, если на него набросится рой рассерженных пчел, даже медведь, даже волк. Он слышит, как они гудят, чувствует этот ужасный запах меда.
Он уверен, что так и умрет здесь. Мама его не узнает, они его всего изжалят, лицо распухнет...
— Эстеба-а-а-ан?
Мама уже недалеко, но она никогда его не найдет, если он не отзовется. А если отзовется...
Ничего не поделаешь.
Кто принял решение? Его ноги? Его рот? Его сердце? Его мозг? Или все одновременно?
И он кричит, надрывается в вопле:
— Мама-а-а!
Он вылезает из-под ульев, слишком быстро, ударившись о доски головой. Встревоженные насекомые уже вылетели. Баскское небо мгновенно темнеет. Эстебан выпрямляется, и тут же на него обрушивается дождь из крыльев и жал, жалящий ливень, он с воем продирается сквозь него и бежит — прямо на колючую проволоку.
Напарывается на нее, рубашка рвется, он обдирает руку, потом ногу, потом все тело. Несколько особенно злобных пчел продолжают его преследовать. Последние укусы — самые опасные.
— Мама-а-а-а!
— Эстеба-а-а-ан...
Он все еще бежит, вот они, мамины руки, осталось несколько метров — и с ним уже ничего не случится. Даже если ему кажется, что голова у него сейчас лопнет, даже если вся кожа зудит, хоть бы ему руки отрезали, чтобы себя не скрести, даже если последнее, о чем он думает перед тем, как потерять сознание, это крохотная черная точка в небе и страшный запах меда. * * *
— Ты молодец, — похвалил Эстебана психотерапевт, дослушав до конца. — Твоя мама рассказала мне, что было дальше, ты-то, само собой, больше ничего не помнишь. Спасатели приехали очень быстро. Тебя отвезли в больницу, в Байонну. Твоя мама очень сильно испугалась, не меньше тебя, но ты не бойся, даже следов не останется. Тебе только неприятно будет вспоминать про мед и про пчел.
— Их зовут
Звук в наушниках был похож на радио, когда сигнал пропадает. Дорожка почти закончилась, счетчик плеера показывал, что осталось всего тридцать секунд. Он убавил громкость, жалея, что у него есть только аудио. Хотя бы одну картинку, чтобы увидеть, какой он, этот психотерапевт — скорее всего, из Сен-Жан-де-Люз. Сколько ни искал, никаких сведений в папках не нашел.
Как опознать голос?
— Я не хуже тебя умею говорить на баскском, — спокойно ответил психотерапевт. — А тебе теперь придется набраться мужества. Последние пять месяцев было слишком холодно, пчелы спали в ульях. Но тепло возвращается, и на цветках появится пыльца. Как только ты выйдешь наружу, пчелы будут тут как тут, они будут повсюду, даже в городе, даже на берегу моря.
— Ничего страшного. — Эстебан не сдавался. — Я спрячусь в море. Пчелы не умеют плавать!
— Ты любишь воду, да? Не боишься ее? Ветра? Волн?
— Нет! Никогда! Потому что волны, даже самые большие, всегда выносят тебя на берег! 16
Нектер Патюрен услышал, как приближается Савина Ларош, задолго до того, как она распахнула дверь мэрии. Только она так мчалась по улице, лихо парковалась, в два прыжка взлетала по ступенькам и, ворвавшись, накаляла мирную до тех пор атмосферу, как поток лавы.
— Привет, Ники. Ну, как твое расследование, продвигается?
Савина не успела пообедать и явилась с купленным в деревенской булочной сэндвичем — местный сыр с плесенью на поджаренном хлебе. Нектер убрал все с рабочего стола, расстелил красно-белую клетчатую скатерку, разложил приборы, поставил стакан и бутылку красного вина, вытащил из микроволновки подогретую еду. Рубец по-овернски: телячья брыжейка, морковь и трюффада, которую он с вечера поставил томиться, — обед для Астер и для него самого.
— Я жду отчета, — продолжала Савина, рывком придвинув стул и устроившись напротив секретаря. — Ну, рассказывай. Что ты узнал насчет смерти Мартена Сенфуэна и прошлого Мадди Либери?
Нектер неспешно потянул за края скатерки, разглаживая последние складки.
— Выпьешь стаканчик? Это сен-верни, Сушняк для меня нашел.
— Потом! Отметим, если ты хорошо поработал. Так что, Шерлок, или нет, Пуаро, или нет, как там тебя называли, ах да, Боколом... Так что, Боколом, ты хорошо потрудился?
Нектер, следуя церемониалу, еще более проработанному, чем при вступлении в клуб лучших сомелье Франции, откупорил бутылку, наполнил бокал до половины, снова закупорил бутылку, изучил одежду вина, оценил букет и наконец позволил себе сделать микроскопический глоток.
— М-м-м... Что ты сказала?
— Далеко продвинулось твое расследование?
— Да нет, не очень.
Савина откусила от сэндвича изрядный кусок и яростно скрутила крышку с минералки.
— Чего ты ждешь?
— Тебя.
— Меня?
Нектер расправил на коленях салфетку, взял вилку.
— Да, тебя. Я позвонил в Бесс лейтенанту жандармерии Леспинасу, но он ничего мне не рассказал, только подтвердил, что до того, как похоронить Мартена, они действительно провели вскрытие. И больше ничего. Все в руках клермонской бригады.
Савина вздохнула и отпила минералки.
— Правильно ты ушел в отставку, Боколом, ни на что ты уже не годен. Что ж... — Она огорченно посмотрела на недоеденный сэндвич с потекшим сыром. — Злиться на тебя бесполезно. Приятного аппетита!
Нектер неторопливо разрезал на тонкие ломтики телячью брыжейку, отправил в рот кружок картофелины с веточкой петрушки и только после этого поднял голову.
— Не спеши отчаиваться. Охота за истиной — спорт для терпеливых. Сейчас увидишь, как Боколом насадит наживку на крючок...
Просмаковав последний кусочек трюффады, он запил его вином и, промокнув рот салфеткой, взялся за телефон. Набрал номер, приложил палец к губам, давая Савине знак помалкивать, откашлялся, прочищая горло, и включил громкую связь.
На том конце кто-то принял звонок, и Нектер Патюрен заговорил:
— Полиция Клермона? Это лейтенант Леспинас из Бесса, есть что-нибудь новое по Мартену Сенфуэну?
Нектер говорил четко, официальным тоном полицейского, который обращается к другому полицейскому. На том конце провода его куда-то долго переключали, он ждал с телефоном в руках. Наконец в трубке послышались шаги, затем кто-то пробасил:
— Леспинас? Это Морено. Очень вовремя позвонили, у нас новости.
— Ага. — Из осторожности Нектер только этим и ограничился, хотя вряд ли Морено знал голос своего коллеги из Бесса.
— Мы бы и сами с вами связались, — продолжал клермонский полицейский. — Завтра все будет в газетах, и Шармон сделает заявление, но я не знаю, насколько вы там, в своей деревне, следите за новостями.
— Ну так? — сдержанно поторопил его Нектер.
— Сегодня мы получили подробные результаты вскрытия. Если коротко, в крови у Сенфуэна нашли C01AA03. Вам это, конечно, ни о чем не говорит, но, в общем, эта штука — кардиотоник, вещество, которое стимулирует сердечную деятельность. У нас его чаще называют дигиталин.
Нектер выругался, от неожиданности забыв изменить голос, но Морено, похоже, ничего не заметил.
— Вот именно. Судмедэксперт уверен, что Мартен Сенфуэн получил с едой или питьем эквивалент полудюжины листьев дигиталиса, наперстянки, короче говоря, эквивалент сорока граммов, и, несомненно, именно от этого при подъеме на перевал Круа-Сен-Робер у него и отказало сердце.