Мишель Бюсси – Помнишь ли ты, Анаис? (страница 10)
Клер краснеет. Вернее, розовеет. Она хорошенькая, чуть полноватая, с большими светлыми глазами, на щеках россыпь веснушек, густые кудрявые волосы делают голову похожей на шар. Симпатяга, говорят вёльцы. Она кашляет, осушает стакан сидра и наконец решается:
– Знаешь, Ариана, моя история матери-одиночки далеко не так романтична, как твоя. Твой Рюи улетел на край света, а чтобы отыскать отца Тома, GPS-навигатор не нужен. Он работает вахтовым методом на атомной электростанции Палюэль и получает достаточно, чтобы содержать дом в Блосвиле – меньше чем в десяти километрах отсюда – и выплачивать алименты еще двум дурочкам вроде меня.
Мы смеемся. Вылетает пробка из второй бутылки сидра. Наши стаканы встречаются звеня.
Но нить я не потеряла.
– Так что насчет Александра? Что значит твой совет?
– Какое определение ты предпочитаешь? Бабник? Трепач? Захребетник? Я не знала, что он еще и двинутый на этой истории с актрисой и книгой Виктора Гюго, но меня это не удивляет.
Последний морской гребешок. Под сидр. Я смакую. Во мне просыпается стерва.
– У тебя с ним было?
Клер отвечает смущенной улыбкой, лицо покрывается розовыми пятнами.
– Уверена, что да!
Клер опускает глазки. А я не отстаю:
– Я не ревную, Клер, плевать мне на этого типа.
– Один раз, сто лет назад. Тому еще и года не было. Но я знаю, что говорю, Ариана. Не подпускай его близко.
Мы снова смеемся. Я встаю, меня чуть пошатывает. Сколько лет я не брала в рот ни капли спиртного? Иду к Анаис и Тому. Повсюду валяются пластмассовые детали конструктора, журналы и книги тоже разбросаны.
Внезапно мой взгляд застывает.
Невозможно не узнать «Прогулки в Вёле».
Наклоняюсь, беру брошюру и лихорадочно листаю. Где же страница 42? Фотография с праздника Виктора Гюго? Та, которую от меня скрывают, с тех пор как я приехала?
42-й страницы нет… Остался жалкий клочок бумаги возле корешка.
Зал ресторана качается. Когда же кончится это безумие?
Я оборачиваюсь к Клер и кричу:
– Почему? Почему она вырвана, эта страница?
Анаис с Томом смотрят на меня как-то странно.
Клер, убирая посуду, пожимает плечами:
– Понятия не имею, книга старая.
– Вот именно, – не унимаюсь я, – как она здесь оказалась, эта книга, в твоей блинной?
Клер отвечает сухо, ее раздражает моя истерика:
– Не знаю. Вообще-то, в деревне у всех она найдется, на полке или в чулане…
15
Мишель Деламар, каменщик из Кани-Бравиля, пришел утром, как обещал. Пузан лет шестидесяти в сопровождении двадцатилетнего подмастерья, застенчивого и красивого как бог. Деламар проверил все, от фундамента до конька. Простукивал стены, передвигал мебель, осмотрел чердак. На это ушел почти весь день. Я не отходила от него ни на шаг, как второй подмастерье, только более неповоротливый, чем красавчик в рабочей спецовке. Чем дальше продвигалось дело, тем шире становилась улыбка Деламара.
– Что вы, собственно, ищете, дамочка? Если гоняетесь за привидением, то вам не каменщик нужен, а колдун.
Около пяти я пошла за Анаис. Деламар был еще в доме, на пару с подмастерьем исследовал фундамент. Несмотря на все насмешки, к работе своей он, похоже, относился серьезно. Закончил он в шесть, не обнаружив в доме никаких потайных ходов. Ни тайника, ни микрофона, ни скрытой камеры, даже миниатюрной. За работу Деламар взял триста евро.
– Теперь-то ваша душенька спокойна, – сказал он, пряча в карман чек.
Подмастерье собрал инструменты, пока Деламар потягивал пиво, которое я предложила ему из вежливости, и они сели в свой фургон.
С точностью до наоборот, как никогда в жизни. С минуты на минуту я жду, что тишину разорвет телефонный звонок и зловещий голос примется дразнить меня:
Анаис играет на кухне.
– Посмотри, мама, посмотри.
Как хорошо, что есть Анаис, только благодаря ей я все еще цепляюсь за разъезжающуюся реальность. Дочка протягивает мне тетрадь:
– Мы это сделали сегодня с бабулей Элизой.
Я пробегаю глазами по строчкам, выведенным круглым почерком. Волнение зашкаливает, я не могу сдержать слез.
– Это… Это бабуля написала стихотворение?
– НЕТ! – обиженно отвечает Анаис. – Она
– Я верю тебе, милая, верю.
Слова Анаис как песня, они прекрасны, слишком совершенны, для того чтобы оказаться сочинением трехлетней девочки.
Я крепко обнимаю Анаис. В моей измученной голове борются гордость и недоверие, угрожая мозгу шизофренией. Анаис не могла сочинить это стихотворение сама. Зачем она врет? К чему эта новая ложь, новая тайна? Я мысленно повторяю песенку, которую все время напевает Анаис.