Мишель Бюсси – Под опасным солнцем (страница 65)
— Продавалась? Знаешь, не учи меня издательскому делу. Я тебе скажу одну вещь, только ты никому не рассказывай, хорошо, Сан-Антонио?[33] У меня целый шкаф посмертных рукописей ПИФа. Хватит лет на десять самое меньшее. Он выдавал по пять книг в год и никак не хотел понимать, что нельзя печатать больше одной в полгода. Представляешь? Я на тебя рассчитываю, напиши нам хорошее предисловие, пусть тебе поможет эта вундеркиндочка, с которой я только что говорила по телефону. А я пока буду дальше раздавать подарки. Можешь мне словить эту островитяночку… как ее? Маммамиа?
— Майму?
— Тебе не кажется, что Маммамиа звучит лучше?
Янн крутит головой. Майма на террасе, ее допрашивает сидящая за столом напротив нее сотрудница полиции, еще один полицейский, с ноутбуком, пристроившись рядом, все записывает. Они соглашаются отпустить Майму на несколько минут, та не заставляет себя упрашивать, вскакивает со стула и хватает трубку.
— Маммамиа? Здесь пять утра, в пекарнях уже булки лепят, так что я не стану размазывать. Детка, у меня есть идея. Слушай внимательно.
Дневник Маймы
Звезда с пятью лепестками
Пито воткнул свою трость в рыхлую землю насыпи и положил к ногам цветочного тики букет пламенных лилий. На Хива-Оа сыпался мелкий дождик, капли были пронизаны светом, заливавшим пляж и деревню. Перед потопом? Глядя на тучи, висевшие на вершинах, легко было догадаться, что в горах хлестал ливень.
Я молча подошла к тики следом за садовником. Мне были видны только курчавые волосы и широкая спина бывшего моряка. Я догадывалась, что он пробудет здесь долго, что будет приходить часто с букетом, собранным по дороге для Титины, чтобы каменные цветы перевоплотились в живые.
— Вот, это для нее.
Я протянула ему подвеску. Черная жемчужина раскачивалась на цепочке, как маятник.
— Это та, которую ты подарил Мартине. Я нашла ее среди маминых вещей. Теперь уже не стоит сильно на нее сердиться. Я… вам ее возвращаю. Вам обоим.
Я приблизилась к статуе, чтобы повесить цепочку ей на шею. Пито взял мою ладонь и осторожно приложил ее к камню.
— Чувствуешь ее, Майма?
— Что?
— Мана. Мана доброжелательности. Позволь ей войти в тебя.
Мы долго стояли, не отнимая рук от камня.
— Майма, ты слышишь ее? — прибавил Пито как раз в ту минуту, когда мне это стало надоедать. — Ты понимаешь, что она тебе говорит?
Мне показалось — да.
— Что ей… Что Мартине ни к чему украшения?
— Совершенно верно.
— Что мама, то есть Мари-Амбр, куда больше ее ценила и Мартина ей ее дарит?
— Вот именно. Видишь, ты тоже научилась с ней разговаривать.
Я смутилась. Как ни странно, и следа не осталось от ярости, с которой я сюда пришла. Волшебство разрушили недолгий рев мотора и быстро рассеявшееся облачко жара: мимо нас одна за другой промчались три машины — наверное, группа туристов ехала из аэропорта. Пито погладил каменную руку Титины.
— Мы с ней вдвоем переедем. Вид здесь великолепный, но дорога слишком уж проезжая. Я договорился с мэром, он разрешил устроить Мартину на атуонском кладбище. Я нашел местечко под иланг-илангом, как раз над стелой Жака и Мэддли. Я вскоре к ней присоединюсь. Я тоже, побродив по свету, несколько лет провел на Муруроа.
Я крепко зажала в руке черную жемчужину.
Пито уселся перед тики, скрестив ноги, его лицо оказалось на одном уровне с каменным. Пальцы обеих рук переплелись с двадцатью пальцами Мартины. Я молча ушла.
Опустившись на колени, я руками разгребала черную рыхлую землю. Время от времени я поднимала глаза на серого тики, стоявшего передо мной на невысоком холмике. Разглядывала высеченную из камня корону, серьги и кольца из туфа.
— Понимаешь, мама, надо закопать поглубже. А то кто-нибудь ее украдет.
Я знала, что она меня слышит, и рыла дальше, а когда решила, что яма достаточно глубокая, осторожно, будто семечко волшебного растения, положила в нее черную жемчужину. Присыпав ее тонким слоем земли, протянула руку назад и взялась за ствол малышки-плюмерии. Я выдернула ее в лесу рядом с Тапоа. Засунула корни как можно глубже, голыми руками примяла землю вокруг деревца.
— Теперь, мама, никто и никогда ее не найдет. А твой тики всегда будет украшен цветами.
Вытерла руки банановыми листьями, распрямилась и теперь смотрела на тики сверху вниз.
— Я люблю тебя, мама. Знаешь, я уже выросла, и, наверное, у меня больше никаких мам не будет. Конечно, мне никогда не стать такой прекрасной, как ты, но я надеюсь, что мне встретятся мужчины, которые будут любить меня так, как любили тебя. Дашь мне немножко своей маны? Научишь меня быть красивой? Соблазнять их? Обманывать их? Я пойду, но я скоро вернусь. Мама, я люблю тебя. Взаправду.
У подножия холма ветер мягко колыхал единственный цветок крошки плюмерии, звездочку с пятью лепестками, блестевшую от мелких дождевых капель.
Янн читал вслух длинное письмо. Я подошла молча, осторожно. Но недостаточно осторожно! Я наступила босой ногой на кусок коры мангового дерева, он хрустнул под моим весом. Танаэ, По и Моана, стоявшие с молитвенно сложенными руками, обернулись, нахмурились. Только тики не поморщился, хотя его единственный глаз уставился на меня, будто телеобъектив, и казалось, что сейчас он передаст сведения гипертрофированному каменному мозгу.
Янн поднял глаза. Он закончил читать. Я поняла, что мой капитан держал в руках распечатку письма, которое мать Летиции Скьярра и подруга Одри Лемонье, двух жертв Метани Куаки, только что прислали майору Фарейн Мёрсен. Судья сообщил им, что дело убийцы из пятнадцатого округа окончательно закрыто. Куаки больше никого не убьет. И никто, наверное, не потащится на Маркизы, чтобы навестить его могилу.
Мой капитан положил письмо к ногам тики. Танаэ едва заметно кивнула девочкам, и все три слаженным движением наклонились и придавили листок тремя маленькими камушками с изображением Энаты, чтобы письмо не улетело.
Танаэ, опустившись на одно колено, произнесла так, будто молилась:
— Майор, мне очень жаль. Если бы только мы с тобой поговорили раньше. Если бы я знала, что ты меня ищешь… У нас ведь был общий враг.
Она наклонилась и, словно бы совершая священный обряд, медленно повернула все три камешка.
Головой кверху.
Тики, в своей великой мудрости, не ответил. Каменная сова у него на плече смотрела невозмутимо. Янн протянул руку Танаэ, чтобы помочь ей встать. Она приняла помощь, выпрямилась, положила руку ему на плечо. Сжала, слегка запачкав землей.
— Мы оставим тебя наедине с ней.
Снова кивнула девочкам, и они втроем ушли.
Я еще минутку постояла в нерешительности, потом шагнула в сторону.
— Останься, Майма. Не уходи. Ты моя помощница. Фарейн была бы рада, что ты здесь.
Мой капитан говорил, не оборачиваясь, он заметил, что я здесь, как если бы у него были глаза на спине или, скорее, как если бы единственный глаз тики ему об этом сообщил. Я встала рядом с ним. Янн стоял так неподвижно, словно и он превратился в камень. Плачущий камень.
— Ты хорошо поработала, Фарейн, — сказал он. — Ты заслужила все почести, все награды, какой-нибудь префект даст тебе орден, твоя книга будет напечатана, ты станешь самой знаменитой полицейской Франции. Но… но я знаю, что тебе хотелось бы, выполнив свой долг до конца, все прокрутить заново. Прожить еще одну жизнь. Поверь мне, моя майорша, первая тебе отлично удалась! Ты заслуживаешь второй. А потом еще тысячи, моя любительница приключений. Ты простишь меня, если и я тоже попробую? Прожить… еще одну жизнь.
Я взяла капитана за руку и долго стояла неподвижно, глядя, как по лицу Янна текут слезы. Мы даже и не заметили, что дождь закончился.
У наших ног ветер трепал прижатый тремя камешками листок.
Мы с Янном в конце концов покинули тики. Его единственный влажный глаз смотрел, как мы, держась за руки, уходили в лес. Мы молча шли по следам, оставленным в грязи Танаэ, По и Моаной. Мы знали, в какую сторону нам идти. Янн шагал под пропитанными водой банановыми листьями, даже не раздвигая их. Они хлестали его по лицу, вода текла по волосам, впитывалась в рубашку; я шла следом, и мне, с моим маленьким ростом, доставались лишь брызги пены от этого водопада. До меаэ над «Опасным солнцем» оставалось несколько метров.
Я наконец отпустила руку моего капитана.
Его ждали.
Янн
Элоиза обернулась и смотрела, как Янн приближается к ней, а Майма, свернув с дороги, направляется на другой конец меаэ, чтобы им не мешать.
Элоиза была в нерешительности — улыбнуться или сохранять серьезный вид? Янн шел к ней, пошатываясь от слабости, и ее поражал контраст между его видом и тем ощущением силы, которое исходило от него все эти дни. Он насквозь промок, будто потерпел кораблекрушение, в котором потерял все, кроме жизни. Выживший моряк. Элоиза протянула ему руку.
— Посмотри, — сказала она.