Миша Сланцев – Рожь во спасение (страница 8)

Курс Батона, естественно, регулировался хвостом. Он поднялся так высоко, что из-за горизонта показалось восходящее солнце. Наступал по-настоящему новый день.

Глава заключительная, а может, и нет. «Дорожная карта»

Утром кот Батон не был обнаружен. Понятно, что он сиганул с балкона или не удержал равновесие на перилах и рухнул вниз. Увесистая задница, похоже, пала в неравном бою с земным тяготением. Пятый этаж и высота пугала. Маринка плакала, Ира была в истерике. Павел Петрович потерял источник дохода, сегодня он первый день не идёт на свою ненавистную службу, а тут ещё пропажа кота. Невесело начинался новый этап жизни бывшего чиновника.

Клочков умылся, оделся и вышел на улицу. Если бы он не был озабочен поиском Батона, он бы вдохнул полной грудью и насладился поздней весной. Всё буйно цвело, благоухало, было тепло и безоблачно. Сегодня не надо ни перед кем дрожать, заискивать, уворачиваться от укусов коллег, бояться заработать сердечный приступ. Но мешали два обстоятельства: неопределённость и пропавший кот. И, конечно, жена и дочка, которые переживали и за Батона, и за него, отныне официально безработного.

Клочков два раза обошёл дом, говорил «кис-кис-кис», редкие прохожие смотрели на него с любопытством: взрослый дяденька, а ищет какого-то кота. «Ну, расклеим объявления о пропаже на подъездах, животное видное, найдется». Ему опять пришли на ум чиновничьи выражения «дорожная карта» и «реперные точки». В переводе на человеческий язык эти два оборота можно перевести как «куда идти и зачем?». Собственно, это главные вопросы и есть.

И тут в зарослях под балконом раздалось знакомое «мяу». Оказывается, Клочков за эти годы научился отличать Батонский голос от любого другого кошачьего. Кот-летун сидел, спрятавшись от людских глаз, и жалобно смотрел на Клочкова. Чёрная шерсть в пыли и растрёпана. Батон мяукал и не двигался с места. «Вот ты где, сукин кот!» – обрадовался Клочков, как не радовался никому в последнее время.

Павел Петрович осторожно взял его на руки, Батон мяукнул ещё жалостнее. Видимо, он что-то повредил себе, может, лапу, может внутри чего, это уже только ветеринар определит. Ужас и шок выражали его глаза. Как он тут ночь провёл, одинокий, ушибленный, среди незнакомых людей и собак-дворняг? Это ведь у него первый раз в жизни, первый раз…

Клочков бережно нёс Батона на руках, как новорождённого, и тот сквозь свои кошачьи страдания благодарно смотрел на бывшего чиновника регионального министерства образования. Павел Петрович поднялся на свой пятый этаж, лифтов в хрущёвках не предусмотрено, и позвонил в свою дверь.

Перед тем как жена открыла, Клочков бросил взгляд на усатую морду. Ему показалось, что кот Батон ему подмигнул и улыбнулся.

«Держись, котяра. Мы прорвёмся», – сказал Клочков и переступил порог.

Топот котов

Законодательное собрание Санкт-Петербурга приняло во втором чтении поправки к закону «Об административных правонарушениях», которые предполагают штрафы за «стук», «передвижение мебели», «громкий храп» и «топот котов» по ночам.

А что коты – они топочут разве? Пусть заполняют мир своей движухой, искрят глазами и поводят ухом, мяукают воинственно-экстазно. Куда противней злобный вой сирен, скулёж и плач, столь слышимые ночью, истерика и ругань из-за стен. А тут – коты. Так пусть они топочут! Не спится депутатам – вот беда. Ворочаются, может, совесть гложет. А тут коты. Они ступают так легко, чуть слышно, мягко, осторожно. Бывает, дождь крадётся за окном, шурша по летним тротуарам влажно. Иль птицы расщебечутся о том о сём. О чём – не так уж важно. На пасть, на клюв поди – накинь платок, угомони звучащую природу! В намордник поместишь ли всяку морду, и всяку лапу – в шерстяной носок? Я б с этой ночью тоже был «на ты», по Невскому гулял бы до рассвета. И мне бы все окрестные коты передавали тёплые приветы. Печаль, как и положено, светла… Я вкупе с согревающим напитком мурчал бы с видом доброго кота и излучал чеширскую улыбку. Коты! Пусть топот ваш звучит, от вас не ускользнёт ни мышь, ни крыса. И в благодатной питерской ночи найдёте вы своих прелестных кисок! …Ты снова сонный пленник темноты. Послать бы все дела к чертям собачьим! Проснись и посмотри на всё иначе. Прислушайся, как топают коты.

ВОРЧУНЫ

рассказ

Они сидели на кухне перед початой бутылкой дорогого виски и являли миру неторопливые высказывания. Они – это служащий департамента по обеспечению чего-то там администрации какого-то российского региона, худощавый и раздражительный Семён Короедов и частный предприниматель, внушительный, чуть склонный к полноте, но тоже раздражительный Николай Сомов. Их приятельские отношения начались ещё со школы и продолжались до сих пор. То ли потому, что жили они по соседству, то ли потому, что находили друг в друге возможность посмотреть хоть в какой-то компании футбол и попить пивка, а может, потому, что их взгляды на мир нередко оказывались схожими.

– Ну, будем, – сказал Коля, разлив на правах хозяина благородный напиток и взявшись за стопку, – два штукаря вискарь как-никак стоит. Это тебе не наша «Кузнечная», палево, с которого башка с утра…

– Будем…

Первая пошла привычно, и даже слова, которые сопровождали её в последний путь были заранее известными, поэтому входили в часть привычного ритуала чокания. Впрочем, иногда «будем» менялось на «ну, давай». Постоянством, кроме слов первого тоста, отличалась и закуска: с какого-то времени было решено, что лучше сопровождать крепкий алкоголь, как выражался Сомов, «лёгкими фруктами». Непонятно, почему именно апельсины были удостоены чести быть постоянной закуской. Возможно, относительная дешевизна была тому причиной, а может, это было когда-то единожды озвучено, а потому так повелось. Из мелких привычек складывались более крупные, словно ручейки вливались в речку. Но итоговая большая привычка заключалась в совместном распитии чего-нибудь крепкого, темы разговора менялись не особо, и так же неизменна была больная голова наутро и досада на потерянное время и потраченные деньги на выпивку.

– Вот я не могу понять, что у нас за страна, – начал раскрывать любимую тему Сомов. – Вот сидим тут, шотландское пьём. Чё наше-то не пить? А не особо разопьёшься. Потому что всё подделка, всё из порошка, молоко – тоже из порошка. Скоро порошок будут делать из порошка…

– А колбаса? – с готовностью подхватил Короедов. – Ты знаешь, что есть колбаса, в которой вообще ни грамма мяса? Лучше вон апельсинчиков взять…

И приятели взяли по дольке апельсинчика, хотя между ними негласно считалось, что просто есть закуску не совсем прилично, как-то по-женски, что ли…

– Я тут как-то бывшей жене говорю: ты на фига помаду за полторы тыщи купила? Взяла бы за двести рублей, всё равно какие-нибудь таджики в Подмосковье делают….

– Сейчас всё китайцы делают…

– Вот скажи мне, что делаем мы? – повышал градус раздражения и просто градус Николай, наливая по второй.

– Мы с тобой – бухаем, – попытался вяло пошутить Семён, но переломить настроение товарища не получилось.

– Ничё не осталось, всё разграбили, распродали, а телек включишь – эти все пляшут.

– Нечего там смотреть! Сто каналов, а смотреть нечего. Везде Басков с Киркоровым да Пугачева с Галкиным. Или, прости господи, Зверев с Моисеевым. Ничего не меняется…

– И на самом «верху» всё то же: полный стабилизец…

Разговоры о политике и об экономике особенно злили и распаляли Сомова. Он-то знал, кому и сколько дать «на лапу», какой процент «отката» определить, чтобы всем заинтересованным сторонам было хорошо, какой товар как скупить и кому втюхать. Уж он-то знал, что если бы все вокруг были честные и принципиальные, то, скорее всего, он бы остался без работы. То, чем он занимался, Сомов называл «работой», хотя в хвалимые им советские времена его наверняка посадили бы за спекуляцию или мошенничество. «А что, вот все говорят – коррупция, коррупция… Да если бы не было этой самой коррупции, у нас всё встало бы! Всё бы парализовало! Коррупция – это смазочный механизм всех отношений! И вообще – нашей жизни!», – любил повторять Сомов. Уж очень эта самооправдательная мысль ему нравилась, а приятель Короедов ему одобрительно поддакивал.

Сомов имел обыкновение неизменно отовариваться в дорогих магазинах фирменной одежды. И вообще он был неравнодушен к известным брендам, испытывал к ним уважение и даже в некотором роде преклонялся перед ними. Уж если смартфон – то самый-пресамый. А вот на автомобиль, самый «топовый», денег, конечно, не хватало даже при его доходах, и это раздражало. Сомову казалось, что чем вещь дороже, тем она лучше, качественнее, и отступление от этого правила недопустимо. Его любовь к себе сквозила во всём и часто трансформировалась в презрение к большей части этого мира. Может, из-за этого его жена давно ушла, и это Сомова более чем устраивало. Он не любил быть должным. Что до Короедова, то Николай нашёл в нём слушателя.