Миша Сланцев – Рожь во спасение (страница 11)
– Да ты кушай-кушай, сынок, я ещё молочка налью.
Это второе за сегодня «сынок» тронуло Семёна почти до слёз. Будто его, незнакомого случайного человека, приняли в семью, почти усыновили и будто заместили им, Семёном, погибших…
– Была у меня детская коляска, а теперь вот такая, – сказала, глядя в окно, Катерина.
– И что? Ничего нельзя сделать? – спросил Семён.
– Медики сказали, нужно много денег… Очень много… Тогда можно попробовать сделать операцию за границей, в Германии. Тогда есть шанс.
– А ещё у Катеньки после этой беды дар открылся, – сказала Евдокия Григорьевна. – Она стала людям помогать, лечить их. Приходят к ней. А ещё она видит, что с ними будет наперёд. Вона чего оказывается…
Семён опешил. Она? Она – и лечит?
– Да, есть немного такое, – сказала Катя, – так что если интересно, могу посмотреть, что тебя беспокоит. Раз уж попал к нам.
– Почему бы нет, – Семёну стало просто любопытно. «Битый небитого везёт», – вспомнилась ему фраза из сказки про лису и волка.
– Давай-давай, худого не будет, – приободрила Евдокия Григорьевна.
– Раздевайся до пояса и садись на этот стул, – сказала Катя уже уверенным, ровным голосом.
Катерина закрыла глаза и стала водить руками рядом с телом.
– Ну, в общем так: проблема с поджелудочной, печень не совсем в порядке. Поменьше копчёного, солёного, жареного. Со спиртным аккуратней, пореже. Немного смещён один позвонок… А ещё что-то тебя томит, с работой связано. Как будто постоянно какой груз в себе носишь.
– Ну, да, – отозвался Семён, – как не выпивать при таких начальниках…
Катерина стала словно бы собирать то грязное, что невидимо окружало Семёна, быстро шепча, а потом – бросила это незримое в миску с водой. Той самой, с родника. Евдокия Григорьевна сразу взяла эту посудину и вынесла, вылила воду в огород. Закончила шёпот Катерина словами молитвы.
– А ещё попей березовый гриб чагу, есть у нас сушёный, будешь заваривать. Потому что почистить тебе надо организм. Как трубы рано или поздно надо прочищать, так и в человеке.
– Ладно, – сказал Семён, хотя очень сомневался, что будет употреблять внутрь этот нарост на деревьях.
– Могу сказать, что тебя ждёт в ближайшие годы, – сказала Катерина и прикоснулась к его запястью. Ладонь оказалась очень теплой, даже горячей. От неё исходил словно ток. У Семёна слегка закружилась голова, и перед глазами с бешеной скоростью понеслись картинки из его жизни. Пока – из прошедшей её части. Вот он, восьмилетний пацан, гоняет в футбол у себя во дворе, обводит одного, второго, падает, получает синяк на коленку, слышит голос матери: «Сё-ма! У-жи-нать!». А вот он сидит за партой, плюется из трубочки бумажными шариками. В него тоже летят такие комочки, всем весело, кроме учительницы. Она ругается, грозится вызвать родителей. Потом – он на черноморском побережье, накануне был шторм, Семён входит в волны по крупному песку, а вокруг – медузы, как сгустки киселя, и касаться их противно. Вдали – прогулочный корабль, море – до горизонта, пахнет кипарисами и шашлыками. Вода солёная, выталкивает из себя. В ладони – ракушка… Ещё воспоминание – старшие классы, школьная дискотека, актовый зал, в колонках ритмуется заводная песня, включается медляк, все сразу жмутся к стенкам, стесняются пригласить девчонок… Ещё из вспышек сознания – он мчит на мотороллере, ему семнадцать, ему хорошо и свободно, он ни о чём не думает, может, разве о том, что в гараже употребит с друзьями чего-нибудь согревающего и они пойдут шататься по вечернему городу в поисках этакого…
– …Не надо, я, наверно, не хочу знать, что будет, – сказал Семён и осторожно отвёл свою руку от ладони Катерины.
– Это правильно. Когда не знаешь, – больше шансов это будущее подправить. Поэтому, я хоть теперь твоё знаю, а говорить тебе не буду. Одно тебе скажу – меньше злись, день пришёл – старайся радоваться ему. Вот увидишь – так тебе легче будет.
Семён кивнул и словно вышел из оцепенения.
– У меня телефон уж, наверно, достаточно зарядился, – сказал он и начал прощаться. Катерина улыбнулась ему и помахала рукой.
– Ты там, в администрации-ти своей, скажи, чтобы по нашей улице дорогу сделали. А то как дожди начинаются, никто сюда проехать не может. Ни «скорая», никто. А как захворат кто, не знай, чё и делать. Тут по нашему порядку одне старики живут.
Евдокия Григорьевна протянула Семёну пакетик с сушёным грибом чагой.
– Возьмёшь небольшой кусочек гриба, положишь его в чайник, зальёшь кипятком. Пей как обычный чай, с сахаром, а лучше с мёдом, – напутствовала Короедова Катерина. – И больше ходи пешком. Своими ногами.
– Спасибо вам за всё, – сказал Семён и шагнул за дверь. И чуть не получил по лбу черенком от граблей, на которые наступил. «Очень символично…», – подумал он.
Короедов снова шёл по дороге, в надежде тормознуть попутку. По сторонам располагались домишки, из многих уже ушла жизнь, они заросли крапивой и прочей кустистой зеленью, окна были заколочены. Семён достал из сумки пакетик с древесным грибом. «Прямо как в сказке про Алису, – подумалось Семёну, – откусишь один раз – вырастешь огромным, откусишь с другой – станешь мелким-премелким. Только вот знать бы, с какой стороны откусить. Жаль, что у меня нет какого-нибудь занюханного цветика-семицветика, с одним лепесточком, чтобы Катя снова стала ходить. Да кто я такой, чтобы приказать ей: «Встань и иди!»?.. Нет, надо мыслить реально, надо написать письмо в министерство социальной политики, поднять связи. Есть же какой-нибудь способ собрать деньги на лечение, есть же всякие благотворительные фонды, программы… Надо этим заняться. И вот он уже представил, что с Катей всё хорошо, что она здорова, счастлива, что они становятся близки, что между ними разгорается страсть…
В центре села расположилась полуразрушенная, но величественная церковь с пятью куполами, без крестов. С рыжих кирпичей давно была содрана, как шкура с пойманного зверя, штукатурка, окна и вход зияли пустотой. Очередная жертва борьбы советской власти с Богом. Понятно, что силы были неравными, и церковь, хоть и поруганная, устояла, а вандалы уже давно не значились в списках живых.
Семён ради любопытства залез внутрь. На обшарпанных стенах кое-где сохранились бледные фрески, особенно под куполом. На земле валялись доски, кирпичи, осколки бутылок. Тут он заметил икону Троицы, которую наверняка недавно принесли и прикрепили на стену местные. Рядом была воткнута свеча. Семён достал зажигалку и высек огонь. Свеча, нехотя потрескивая, загорелась. Минута тишины.
И вдруг её взорвал звонок мобильного. Семён аж вздрогнул от неожиданности. Видимо, телефон нашел сеть, и связь установилась.
Номер был незнакомый.
Неизвестно почему, но при горящей свече Семёну говорить по телефону не хотелось.
– Да, – ответил Семён, задув пламя.
Дым от фитилька мгновенно заполнил легкие. Он имел привкус табака с вишней…
– …Ну, чё, пошли, второй тайм начинается. Хрен знает, отыграются наши футболёры, нет ли.
Голос Сомова звучал из-за спины, хотя поначалу показалось, что как будто из телефона. Короедов стоял на балконе, курительная трубка в его руке дымилась, сумерки медленно и неотвратимо наступали…
Семён с тоской и презрением к себе ясно осознал, что никакие «связи» им так и не были подняты и что они никогда подняты уже не будут. Что мысли про «благотворительные фонды и программы» так и останутся немыми, невылупившимися словами. Что «скорая помощь» так и будет застревать в осенней грязи на дороге в Малых Погребах.
– Слышь, Колян, ты это, без обид… Я – домой. Не буду я досматривать. Не на что там особо смотреть, – сказал Семён товарищу.
– Как знаешь, без проблем, – ответил Сомов. – Смотреть там и правда нечего. Только за вискарь вложись, как договаривались… Такие бабосы получают, я прикинул: сто долларов в минуту! А ходят по полю пешком!.. Инвалиды!
«Осенний выдержан регламент…»
ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ
Ленка Сумчатая
У неё была вымирающая профессия – почтальон. И жила она в деревне Грибовке, которую местные невесёлые шутники называли Гробовкой, потому что похороны в ней случались гораздо чаще, чем появления на свет. Самих шутников становилось всё меньше, потому и юмор, равно как и все другие признаки человеческого бытия, здесь постепенно таял.
Грибовка не могла оставаться в стороне от того, что в первом десятилетии двадцать первого века люди почти перестали писать друг другу письма, то есть старым способом, ручкой на бумаге, от того, что они перешли от сложных повествований и сочинений к молниеносным и кратким сообщениям, и даже само слово «сообщение» сократилось до трех букв – СМС. Теперь все прилагаемые к бездушно-электронному тексту чувства умещались в нехитрый перечень смайликов, жёлтых рожиц, обозначающих радость, восторг, огорчение и некоторые другие разрешенные производителями электронных устройств эмоции. Появилась возможность видеть собеседника, где бы он ни находился, почти в любом месте Земли.