Мирьяна Новакович – Страх и его слуга (страница 10)

— Господин нечестивый, я всего лишь наемник, и мне приносит радость тот, кто больше платит, — отвечал усатый.

— …плащ черный, чернее темноты покрывает его, — продолжал я, — чтобы ни один луч солнца туда не пробился и не порадовал его обитателей.

— Мрачно, — кратко ответил регент.

— Да, там ничего не видно, — ответил я.

— Тогда это вовсе и не наказание, если нельзя ничего увидеть, — мудро заключил Вюртембергский.

— Ваше величество, король Сербии, совершенно достаточно просто знать, видеть не обязательно.

— Но люди в большинстве своем глупы и знают только то, что видят, — не сдавался администратор.

— Так такие люди не в аду.

— Хм, — отреагировал Вюртембергский и замолчал.

Мне это было кстати, я смог продолжить разговор с усатым:

— А как тебя зовут, герой?

— Вук Исакович, господин нечестивый.

Стоило ему это произнести, как старик в пурпурном плаще пронзил его злобным взглядом, как будто усатый, произнеся свое имя, раскрыл какую-то тайну, тщательно хранившуюся и недоступную незнакомцам. Исакович вздрогнул, пришпорил коня, а потом замедлил движение, так что пурпурный оказался между нами. Было очевидно, что пурпурный взглядом запретил ему разговаривать со мной. Я задался вопросом, что же это за сила такая у пурпурного, если Исакович боится его больше, чем меня.

Вскоре мы снова оказались на той самой речке, перед воротами и невысокой деревянной стеной. Это был въезд в сербское предместье. Кто-то из офицеров свиты что-то выкрикнул, ворота открылись, мы взмутили речную воду и проскакали в ворота.

Новак подъехал вплотную ко мне и сказал:

— Зачем вы разговариваете с этим обер-капитаном? Вот уж кто вволю напился сербской крови. А сколько сербов ограбил по заказу австрийцев, но еще больше для себя самого. Зачем вы его спросили, рад ли он, что освободил свою землю от турок? — сказал Новак, словно это не пурпурный своим вмешательством смутил Исаковича.

— А что тут такого? — я решил прикинуться дурачком.

— Разумеется, он рад, теперь может грабить Сербию. При турках не мог.

— Ну ладно, а ты? Ты-то рад, что. Сербия освобождена от турок?

— На этот вопрос нелегко ответить.

— Правда? А почему?

— Потому что ответ зависит от ожиданий.

— Каких ожиданий? Разве австрийцы не владеют Сербией уже двадцать лет, и разве турки не пробыли здесь еще дольше?

— Я не это имел в виду. Смотрите: если вы ожидаете самого худшего или чего-то чуть-чуть получше, чем самое худшее, то, что придет, покажется вам прекрасным. Если же ждете самого лучшего, а будет на самую малость хуже, то вы воспримете это как нечто ужасное.

— И?

— Сербы после турок ждали самого лучшего.

— И теперь разочарованы, — сделал я вывод.

— Да, но это еще не конец, из чего следует, что это еще не самое худшее… — он говорил с большими паузами между фразами.

— Я тебя слушаю.

— Австрийцы в Сербии продержатся недолго. Все уже знают, что турки вернутся. И ждут самого худшего.

— И?

— А как там в аду? — повторил свой вопрос регент, словно забыв наш недавний разговор. Я хотел было огрызнуться, но сдержался и проговорил:

— В аду жарко. Там южнее, чем на юге. Солнце никогда не заходит. Все раскалено, а все, что может гореть, горит. Небо желтого цвета, нет ни холодка, ни тени, и от этого света, который сияет непрерывно с никогда не ослабевающей силой, ничего не видно.

— Что же это за наказание, если ничего не видно? — повторил он вопрос, словно не задавал его только что.

— Не обязательно видеть, достаточно просто знать, — давай, посмотрим, кто кого, подумал я.

— Но есть много дураков, которые знают только то, что видели, — я не поверил своим ушам.

— Да, ваше высочество, и все эти дураки в аду.

— Турки не повторят ошибку пяти десятилетней давности… — перебил меня мой слуга, — когда они мстили сербам за Австрию. И не будет ничего общего с самым худшим. Понимаете?

— Не вполне.

— Из-за слишком больших ожиданий австрийцы выглядят в глазах сербов зверями, из-за слишком большого страха турки будут казаться ягнятами. Так же и в жизни: от хороших ждешь всего самого лучшего и всегда разочаровываешься, а от плохих — самого худшего, и они вас приятно удивляют. Совершенно ясно, почему мы вечно в плохой компании. Трудно переносить доброту, вечно кажется, что хорошего недостаточно.

— Это ты на меня намекаешь, нерадивый слуга?

— Не понимаю, — снова подал голос Вюртембергский, — как это так, что холодно и никогда нет солнца, а одновременно жарко и солнце светит непрестанно? И как это, что в аду нет дураков, а опять же все дураки в аду? Что же из этого верно?

— И то, и другое, — ответил я.

Перед нами уже показались ворота, которые охраняли въезд в немецкую часть города. Но еще до того, как мы пересекли линию принца Евгения, я заметил, что пурпурного с нами нет.

Глава пятая

Калемегданская крепость

Я — герцогиня Мария Августа Турн-и-Таксис, состоящая в браке с принцем Александром Вюртембергским, бывшим в свое время регентом Сербии. Я родила троих сыновей, каждого из них зовут Евгений, в честь Евгения Савойского, покровителя моего мужа, и одну дочь, Катарину. В Сербию, то есть в Белград, я приехала в 1730 году, а покинула его в 1737. Все мои дети появились на свет после отъезда из Белграда.

С человеком, о котором вы меня спрашиваете, я познакомилась в Белграде, осенью 1736 года. Говорят, что он появился там днем раньше, но я впервые увидела его, когда барон Шмидлин показывал ему белградскую крепость на Калемегдане.

Как он выглядел? Обыкновенно, совершенно обыкновенно. Среднего роста, с русыми волосами, карими глазами, без каких-то бросающихся в глаза особых примет. Нет, он не хромал. Говорил по-немецки без ошибок, хотя чувствовалось, что этот язык для него не родной, кроме того, как мне сказали, он разговаривал и по-сербски, и по-венгерски. Знаю, что он читал какие-то книги на французском и английском. Нет, он не показался мне подозрительным, более того, я тогда считала, что мне представилась редкая возможность встретиться с исключительно образованным человеком.

Вы хотите, чтобы я вам рассказала все как было?

Простите, я не расслышала.

Не пропуская ни одной мелочи?

Вы сами решите, что мелочь, а что нет?

Был на редкость солнечный и теплый день. Бабье лето. Я пошла на прогулку, одна, мне нравилось в одиночку гулять по Калемегдану. Пройдя через Краль-Капию, я поднялась на возвышение, слева от колодца, и остановилась полюбоваться устьем и землями на другом берегу Савы и Дуная. Величественная картина. Тогда я этого не понимала, но теперь мне ясно, что именно оттуда открывается первый и красивейший вид на Европу. Объяснить? Первый потому, что именно отсюда и начинается Европа, а красивейший потому, что никому так не видна Европа в ее истинном значении, в ее истинной беспомощности и ее истинной мощи, как тому, кто стоит за ее пределами и иногда жалеет, что не может в нее войти, а иногда радуется, что находится не в ней. Не понимаете? Это не так уж и важно.

Итак, я стояла и смотрела на Саву, на ее устье и на Дунай. Реки эти совсем разные, Сава скорее коричневатая, а Дунай, я бы сказала, голубой. Я думала о том, связан ли цвет реки с ее длиной, и становится ли вода чище только при условии, что проделает достаточно долгий путь? Или же ее прозрачность зависит от мест, по которым она протекает, от земли, от камней, от людей, которые погружаются в нее? А может быть, чистота воды это следствие больших испытаний, сужения русла, необходимости образовывать излучины, или, наоборот, ей способствует беззаботность и легкость течения? Или же река на всем своем протяжении остается такой же, какой была у истока и ничто не может изменить ее на всем долгом пути?

Мелочь? Вы сами просили рассказать вам все.

В таких размышлениях застал меня барон Шмидлин, он подошел ко мне, с ним было еще четверо. Трое — члены специальной комиссии, занимающейся вампирами, четвертым был он — фон Хаусбург.

Те трое вместе со Шмидлином вскоре ушли, а фон Хаусбург, или как его зовут на самом деле, остался со мной. Предложил составить компанию во время моей прогулки по Калемегдану, и я согласилась. Мы ходили под ярким солнцем и болтали о том о сем. Нет, о Боге мы не разговаривали. Хотя… Я вдруг сейчас вспомнила кое-что, что фон Хаусбург сказал мне позже, в другой раз… Он сказал:

— О Боге сказать нечего. Он сам все сказал.

Это важно? Продолжить? Я спросила его, что он имеет в виду, а он ответил:

— Он создал мир говоря. Да будет свет, да будет то, да будет сё. Ничего другого он не делал, только говорил. Разве этот мир, который он создал, не свидетельствует в достаточной мере о нем и о его речи?

Но это было позже. Тогда, в первый раз, во время прогулки по Калемегдану, о Боге мы не разговаривали.

Он был чрезвычайно любезен, даже больше, чем подобало. Да, я подумала, что его намерения относительно меня… что его симпатия ко мне превосходит допустимые рамки. Был момент, когда он резко наклонился и буквально схватил меня за руку. И понюхал ее. Я не вырвала руку, потому что не чувствовала себя в опасности. Я не испугалась, я только удивилась. И не успела спросить, что это должно означать, как он меня опередил:

— От вас не пахнет серой.

Я совершенно растерялась, и он воспользовался моим замешательством, поклонился, попрощался и быстро удалился. Тогда я в первый раз подумала, что разум этого человека не в полном порядке.