Мирослава Чайка – Союз стального кольца (страница 2)

– Ты будешь моей девушкой? Я хочу, чтобы мы были не просто друзьями, ты мне нравишься уже много лет, – он что-то сказал еще, но Ева была так ошарашена, что ничего уже не слышала. Она стояла, смотрела на него и молчала, они не заметили, как остались одни в зале, пауза затянулась, юноша опустил глаза в пол и, плотно сжав губы, ждал ответа.

– Паша, нет, ты всегда был для меня другом, лучшим другом, прости, я не знаю, что еще сказать.

– А ничего не надо говорить, я все понял, мне надо домой, – не сказав больше ни слова, он пулей выбежал из зала.

После занятий Еву забрал семейный водитель, погруженная в свои мысли, она ехала молча, лишенная привычной лучезарной радости, такая притихшая, что даже Сергей Иванович несколько раз встревоженно посмотрел на девушку в зеркало заднего вида.

Наконец, Ева переступила порог своей квартиры и почувствовала огромное облегчение. Она очень любила возвращаться домой, здесь ее ждал не только впечатляющий модный интерьер, здесь жили любящие ее домочадцы, и в этом месте она по-настоящему ощущала тепло семейного очага. Жила Ева на двадцать пятом этаже, в квартире с видовыми окнами в пол, а виды из них были необыкновенными. Из спален можно было любоваться Финским заливом, большими пассажирскими лайнерами размером с огромные многоэтажные дома, которые ночью покрывались тысячами огней. С двух сторон эту композицию фланкировали два совершенно фантастических объекта: башня Лахта-центра, напоминающая ракету на стартовой площадке, а с другой стороны – стадион, похожий на летающую тарелку пришельцев. Башню было видно из любой точки города, поэтому Еве казалось, что это своеобразный маяк, который всегда указывает на место, где ее ждут. Из окон большой и малой гостиной виден был старый город. Сверкали на солнце, а иногда утопали в тумане шпили Адмиралтейства и Петропавловской крепости, купола Казанского и Исаакиевского собора, нежным кружевом угадывался силуэт Смольного. А самым впечатляющим зрелищем ночного пейзажа была телевизионная башня. В темное время суток телебашня сияла яркими огоньками, как стройная новогодняя елка. Каждый раз, когда Ева замечала, что огоньки начинали переливаться, она замирала у окна, как завороженная, будто видела это в первый раз. Вообще Еве было свойственно никогда не пресыщаться красотой, а любоваться ей снова и снова – будь то картина в альбоме, прелестная брошь, приколотая к платью ее матери, или веточка сирени, уютно устроившаяся в вазе на обеденном столе.

Неожиданно на кухне что-то зазвенело, как будто упала серебряная ложечка, и в столовой появилась Наталья Сергеевна, точнее Натали, так как обычное имя никак не вязалось с ее утонченным образом. На ней было кремовое платье с кружевными манжетами, золотистые волосы, убранные в низкий хвост, перетянутый атласной лентой, удлиненное лицо и тонкие пальцы вкупе с изящными манерами были явными признаками аристократических корней. Как и все люди подобного склада, двигалась она очень плавно, говорила мало и только если ей действительно было что сказать. Она медленно поставила на стол этажерку с сэндвичами, ягодами и пирожными и, внимательно посмотрев на Еву голубыми, почти прозрачными глазами, произнесла:

– Ты выглядишь взволнованной, на то есть причина?

– Пожалуй, есть, Паша предложил мне стать его девушкой.

– Ну что ж, этого стоило ожидать. Ты взрослеешь, Ева, и становишься красивой девушкой. А вы так давно дружите с Пашей, удивительно, что он не сделал этого раньше, – пожимая плечами, добавила Натали.

– Да, мы слишком давно дружим, чтобы я внезапно смогла его полюбить.

– А тебе кажется, что любовь – это непременно вспышка?

– Конечно, мне кажется, что если сразу не почувствовал волнующего притяжения, то уже и не почувствуешь.

– То, что ты описываешь, скорее, похоже на страсть, подобные пылкие чувства, возможно, приятны, но едва ли могут служить основой для прочных и долгих отношений. К тому же такая пылкость часто застит глаза и может привести к плачевным последствиям.

– Но только такую любовь воспевают в романах, посвящают ей стихи и песни, я бы хотела пережить нечто подобное, – мечтательно откидываясь на спинку стула, произнесла Ева.

– В твоем возрасте это не удивительно, но со временем ты поймешь, что такая любовь не награда, а испытание.

Не успела Натали договорить, как их беседу прервал телефонный звонок. Это был Паша. Ева очень удивилась, так как думала, что он какое-то время будет обижаться на нее, отмалчиваться, ну уж точно не позвонит через пару часов после их разговора.

– Слушаю, – ответила Ева весело, как будто ничего не произошло.

– Звоню, чтобы попрощаться, думаю, в этом городе меня уже ничто не держит, – с жаром произнес Паша.

– Паша, что все это значит, ты где? – испуганно спросила Ева.

– Это не важно, вам меня все равно не найти.

– Подожди, не делай глупостей! – прокричала Ева.

Но Паша уже положил трубку.

– Мамочка, что же теперь будет, Паша сбежал из дома! Это я во всем виновата! – в ужасе прижимая ладони к лицу, причитала Ева.

Натали несколько секунд молчала, а потом быстро пошла к домашнему телефону.

– Звони ему домой, что-то здесь не так, я хорошо знаю Павла. Поднимет трубку мама, попроси его к телефону.

– Мама, он же сбежал, как он может подойти к телефону?

– Не волнуйся, звони!

Ева нашла Пашин домашний номер в записной книжке телефона, быстро набрала его. Через несколько секунд услышала спокойный голос Валентины Ивановны, Пашиной мамы.

– Алло, слушаю.

– Валентина Ивановна, это Ева, можно поговорить с Пашей, – очень быстро, взволнованно, забывши поздороваться, затараторила девушка.

– Здравствуй, Ева, рада тебя слышать, Паша только сел к столу ужинать, сейчас позову, – подчеркнуто вежливо сказала женщина и более резким голосом добавила в сторону, – Паша, иди к телефону, Ева звонит.

Внезапно разговор прервался, и Ева услышала только гудки, которые вторили ударам ее сердца, неистово бьющегося в груди.

«Как он мог? Соврал! Решил меня напугать? Это что был шантаж? Чего он собирался этим добиться?» Эти мысли одна за другой проносились в ее голове.

– Мама, зачем он так со мной, врун?!

– Успокойся, Ева, выпей водички, – спокойно сказала Натали. – Думаю, он просто не смог пережить отказа, запутался и представил себе, как бы ты пожалела, если бы он исчез.

– Почему ты его защищаешь? Он разволновался, он запутался… Он что, мечется по комнате со слезами на глазах? Нет, он сел ужинать! Это возмутительно! – не унималась девушка, разгневанная поступком друга.

– Не суди его слишком строго. Некрасиво, конечно, вышло, но всем нам свойственно делать ошибки, – успокаивающим тоном произнесла Натали, проводя своей красивой рукой по шелковистым волосам дочери.

– Не думаю, что я смогу его простить, – звонким голосом заявила Ева и, резко встав, подошла к окну, чтобы посмотреть на ночной городской пейзаж, который всегда действовал на нее умиротворяюще.

– Ева, не будь такой категоричной, прощение – это не просто какое-то действие, это процесс открытия, в результате которого мы понимаем, что мало отличаемся от тех людей, кто нас обидел.

Ева несколько минут молчала, пытаясь осознать то, что сказала Натали, потом повернулась и, посмотрев на нее грустными глазами, произнесла:

– Ах, мама, мне почему-то кажется, что, если я его прощу, он, скорее всего, поступит так со мной снова.

– Ну это нам покажет только время.

2. Лана

Лана стояла у окна, было не больше восьми часов вечера, и серая пелена тумана упрямо затягивала город, небольшие огоньки фонарей на площади еще боролись, как последние лучики надежды, но один за другим таяли в густом тумане. «Да, при такой погоде рыцарь, если и захочет меня спасти, то может и затеряться в дороге», – усмехнулась она самой себе. В одной руке Лана держала кухонную лопатку, другой водила по шершавому подоконнику, отковыривая ногтем небольшие кусочки старой краски. Взрослые часто говорили ей, что школьные годы – это золотое время, так как детство и юность больше не повторятся, а это была лучшая пора в их жизни. «Интересно, что же такого приготовила мне жизнь в будущем, – думала Лана, – если то, что я переживаю сейчас, это лучшее время?»

Входная дверь хлопнула тяжело и устало, и через пару мгновений на пороге кухни появилась Вера Федоровна – мама Ланы.

– Лана, я дома, Игорь уже приехал?

– Нет, не приехал, и это прекрасно, потому что я еще жарю котлеты, сегодня задержалась в школе и не успела все приготовить.

– Я купила торт, – с нотками грусти сказала Вера Федоровна.

Она выглядела уставшей, с потухшим взглядом, небрежно одетая, с сильно заросшими седеющими корнями волос, давно требующими покраски, ее трикотажная кофточка плотно облегала полное тело, а немодные туфли казались большими на пару размеров. В руках она держала пакеты с покупками и коробку с тортом. У Ланы защемило сердце. «Как она держится, делает вид, что все в порядке, скрывает свою боль, а ведь это и моя боль тоже», – думала девушка, глядя на свою мать. Вчера вечером просто так, без всяких ссор и скандалов ее отец взял свои вещи и сказал, что больше не может жить с ними, потому что любит другую женщину, и там у него родился ребенок. Ребенок… Все доводы Ланиного разума разбивались об это слово. А кто же она, разве она не ребенок? Она что не заслуживает его любви? Вечер был мрачным, как-то давило в груди, в горле стоял ком, но она старалась не плакать, думала, если разревется, маме будет еще тяжелее. Спать они вчера не ложились, было жутко, казалось, что кто-то умер, и если выключить свет, то придет его призрак. Так и просидели за столом, бесконечно подливая себе кофе, пока не рассвело. Тогда Лана начала собираться в школу, а ее мама на работу, делая все машинально, как роботы.