Мирослав Палыч – Гитлер, Баксков и другие… Книга четвертая (страница 1)

Гитлер, Баксков и другие… Книга четвертая

Глава

ПЕРСОНАЖИ ВЫМЫШЛЕНЫ. ЛЮБЫЕ СОВПАДЕНИЯ С РЕАЛЬНОСТЬЮ – СЛУЧАЙНЫ

Книга четвертая

Среди мрачных, сгустившихся на фоне Большой войны, облаков разразилась буря жадности. Державы Стимпанка словно хищные птицы метались в поисках добычи, стремясь разделить мир на куски, как будто он, Мир, был сдобным пирогом, впопыхах оставленным Глав-стимпБогом на глобально-политической столешнице. Но Резидент – кто, прислушиваясь к голосу разума Иосифа, который некогда, как известно, получил колобок от Адольфа, – словно знал, что за этим кроется и не поддавался искушениям. Он не взял семечки из рук Легитимного во время парада, как никто, понимая, что истинная сила заключается не в мелочах – а в идеалах иных.

Баксков, едва познакомившись с Мартой, уже стал понимать, что любовь – не секс. И не слова. Он уже чувствовал, что она, – его к Марте – любовь – бессмертна! Бессмертна, несмотря на ее, Марты, …измену. Сам виноват, заключил Баксков – не надо было уезжать надолго, оставляя супругу одну. Творческая личность сопран \ был не деспот и не зануда. И он помнил \ и свои грешки с горячими оперными итальянками во время гастролей в фашистской Италии, после хмельных посиделок на вилле Бенито…

Стахановский баянист Колька неожиданно вдохновился множащимися в народе слухами – о моментах общения сопрана Бакскова с миром стимп-богов неземным. И каков гусь оказался! Демонстрируя себя со своим баяном, выдал подозрительный антирелигиозный куплет, чем – не только привлек к себе внимание милиционеров, но и вредоносно понизил высокий градус стимпанкической идеологии. Спел на людной улице:

«Глав-стибох на Небесах,

варил людям супа.

Опрокинул котелок –

обварил до пупа».

Немногие понимали, что состряпал частушку скорее всего из ревности; от того что сам не может на таком же, столь «интеллигентном» – как лв сопран – уровне входить в контакт и общаться с вышней силой. …И это посреди Арбата! Ну и потащили его, в который уж раз, «граждане начальники», еще не переименованные в «полиционеров» – прямиком в лишенную комфорта – как ее называли дошумерские древне-укры – «буцэгарню». А там, в буцэгарне, припомнили ему и другой куплет, каким порочил известного разно-жанрового беллетртста из дружественного Стимп-СССР государства, какое поставляло Сталину по лэнд-лизу зеленые малолитражки и тушонку для борьбы с зарвавшимся Гитлером.

«Жизни тертый

сандараком,

Кинг-писака

лютый враг.

Ставим плетью

Кинга раком,

и даем

жевати мак…» – Измазывал когда-то известного беллетриста -таким и подобными куплетами, как позже выяснилось из доносов, баянист-Колька.

Незаметно подлетевшие к нему на патрульном минидирижабле американские копы, проходившие стажировку в русской стимп-полиции, не побрезговали заткнуть рот куплетисту. Копы не преминули брызнуть в него при задержании из перцового баллончика и от души приложиться к его шее резиновой дубинкой.

… – Ты же ушел в шахту с 9-го класса и рубил там уголь почти безвылазно. Откуда ты можешь знать, что Кинг «лютый враг» – давил на баяниста-Кольку дознаватель. – Ты что – его книги читал?

–А вы, гражданин, Следователь, разве не видите, что рожею этот Кинг Степаний – в отличие от Максима Горького – вылитый рептилоид и стимп-антисоветский элемент, как и множество других наших идейных врагов. – Невозмутимо отвечал куплетист, не чувствуя за собой никакой вины в осквернении идеологии достославного Стимпанка…

«Как бы там, в Берлине моя Марта не застрелилась от безысходности, что, вероятно охватит весь вермахт, в предчувствии им своего скорого конца» – Беспокоился Баксков, сортируя в Ворошиловграде клинописные шумерские таблички, и составляя их опись для подотчетной передачи бюрократам музейного ведомства. Поскольку все члены «Аненербе» обязаны были перед уходом в экспедицию сдавать на временное хранение свои паро-мобильники, то Бакскову, почти год будя в разлуке с женой, за все время удалось лишь -два-три раза выйти с нею на связь, чтобы хоть минуту-две пообщаться. И он не знал, что Марта уже – далеко не так, как прежде восторгается своим фюрером и его идеями. Перед самым отъездом в экспедицию Бакскову удалось подсунуть жене несколько брошюр с трудами классиков марксизма-ленинизма, доставленных по его просьбе Резидентом. Но Николай все равно не был до конца уверен, что, однажды присягнувшая Рейху последовательная Марта совсем и навсегда перестанет преклоняться перед политическим гением своего канцлера – именно после узнания ею – «Как реорганизовать рабоче-крестьянскую инспекцию».

Как все порядочные женщины Марта была – доверчива, поэтому Николаю поначалу было легко – на протяжении длительного периода их совместного проживания – скрывать свою принадлежность к стимпсов-разведке. Если вдруг являлась необходимость встретиться с полковником-резидентом, то это была срочная внеплановая «репетиция с оркестром». О встречах с «торпедой» – агентом Скобеивой, или «акулой», – ее мужем-агентом – для получения обновленных ключей дешифровки паротелеграмм, Марте сообщалось – как о благотворительном выступлении в закрытом клубе для получивших ранения подводников «Кригсмарине». Причины всяких других отлучек, о целях которых не следовало знать многим – объяснялись, примерно, – в таком же роде.

Лишь впоследствии, перед самым концом стимпанкической Большой войны пилотице открылось, что ее супруг – не только выдающийся певщик-сопран, а еще и красно-советский разведчик, внесший весомую лепту в разгром «непобедимого» стимп-рейха. …Стоит ли говорить, что, узнав об этом обстоятельстве, Марта еще крепче стала любить своего героического красно-советского мужа, совершенно перестав притом восторгаться потухшим гением фюрера. Женщинам лишь в нечастых случаях свойственно отдавать предпочтения все проигравшим лузерам.

Живя с Мартой, Николай скоро отметил, что его жена делает заметные успехи в изучении русского языка. Из ее уст, пока еще забавно звучали на русском, детские стихи – «О Греке», сунувшем руку в реку… Или о Ленине, какими описывалась иллюстрация в «Родной речи», где Ильич работал, сидя за столом с бумагами. …В их, с Мартой, берлинской квартире Николай всякий раз рефлекторно бросался плотнее закрыть форточку и окно, чтобы соседи случайно не услыхали, как Марта звонким голосом радостно демонстрирует свои успехи в освоении русского:

«…Дыётчке спьатт пьёорра льёожитза-а.

Нъаступпайэтт нъёотч.

– Маммиа, скорро льиажжет Лиьеннин? —

спращивайэт дъотч.

– Тии усниошь, – и Лиьеннин льяжет, —

Маммиа еи в отвъетт.

Встаньешь, – Лиьеннин внофф тщиттаэт

Он фстайот тшут сфъет…».

«Такой же труженик, Как и Адольф – подумала про Ленина Марта – когда же он уделяет время своим – Надежде и Инессе…». Однако, скоро общий прогресс в изучении Мартой русского – стал довольно заметен, и она подумывала, что, когда устанет от своего истребительного бомбардировщика, то в дальней перспективе может и попробует – как знающий язык врага специалист – перевестись из штатных пилотиц – в ведомство Мюллера, Шеленберга или Канариса. Надо сказать, что техбогу Просту Марта показалась симпатичной и он, видимо, все же помогал ей в изучении русского какими-то своими эффективными, но невидимыми ментально-космическими методами.

Обстоятельства, сложившиеся из непредсказуемых и всякогранных нюансов разведдеятельности потребовали от Николая – по долгу службы, …или «вроде, как»… – сблизиться – с одной из агенток из группы его резидента-подполковника.

И Баксков улавливал себя на том, что частыми временами стал погружаться в неотвязные раздумья о том, что ему, несмотря на всепоглощающее его чувство к Марте, \до щемящей душевной болезненности нравится эта агент Скобеива, с которой они позапрошлой осенью, в ноябре, взорвали секретный аэродром вместе с боевыми дирижаблями Люфтваффе и, захватив множество важной документации, не без приключений – выбирались из Чехословакии. Путая следы и пересекая паровозами европейские границы, Николай и Ольга тогда блестяще изобразили «семейную пару». Ольга, с «беременным» животом, под которым скрывалась плотная кипа похищенных документов, выглядела довольно мило и правдоподобно, словно действительно находилась на последних неделях беременности. А Баксков – с удовольствием вжился в образ нежного и заботливого мужа, что добавляло «спектаклю» в их развед-миссии – не лишнюю долю обворожительного шарма теплой «семейной атмосферы».

Оставаясь, как сейчас, в одиночестве, наедине с осенней природой Баксков временами совсем переставал помнить, что он бывший сопран-певщик, член группы «Аненербе», или завербованный резидентом Путеным красный разведчик стимп-страны Советов. Погружаясь, вдруг, все глубже в спонтанные философские размышления о смысле собственной жизни, он на некоторое время, уж в который раз, – словно забывал – как ему петь, как действовать в качестве разведчика и как жить дальше. «Зачем человек живет, если он все равно умрет?» – Задавался непростым вопросом наш герой, несмотря на то, что техбог Прост, в беседе в одной с ним из встреч, не рекомендовал ему озадачиваться «проклятыми вопросами». Но организм разведчика уже плотно успел всосать в себя – как повышенную ответственность, так и служебный долг и потому, словно очнувшись от размышлений, сопран, вытащил из «осиротевшего» рюкзака Курта компактный пароэлектрический «Телефанкен» и передав морзянкой в наступившее время сеанса связи резиденту Путену стихотворный текст своего перевода с древне-шумерского, облегченно выдохнул. С сожалением вспомнил приставленных к нему помощников, которых во имя выполнения задания своего резидента и спасения себя – пришлось застрелить. Он достал флягу с коньяком, и после двух глотков негромко произнес наподобие печального тоста: