Мирон Брейтман – Северный маршрут (страница 1)
Мирон Брейтман
Северный маршрут
Предисловие
Послушайте. Вы слышите этот звук?
Это 1955 год. Мир похож на огромные, дрожащие часы, тикающие в сторону полночи, которую никто не хочет встречать. Это время железных занавесов и свинцового неба, когда люди в комнатах без окон всматриваются в зелёные фосфоресцирующие глаза приборов, ожидая конца всего сущего. Они – стражи Пустоты, пастухи Великого Холода.
Но вдруг – чудо. Не чудо огня или грома, а чудо, пришедшее как шепот по медному проводу.
Мы часто думаем, что история пишется громкими речами и тяжелыми сапогами. Мы ошибаемся. История рождается в те мгновения, когда рука замирает над кнопкой, когда сердце решает биться вопреки ритму машины, когда солдат выбирает стать сказочником.
Это история о Красной Линии. Не о той линии, что делит народы, а о той, что связывает одинокую землю с поющими звёздами. О карте, где Северный маршрут проложен не бомбардировщиками, а смехом тысячи детей и звоном серебряных бубенцов.
Откройте эту книгу так, как вы открыли бы старые карманные часы – осторожно, чувствуя, как вращаются шестеренки. Ступите в этот снег. Услышьте гул радаров. И помните: пока хотя бы один человек находит в себе смелость поднять трубку и сказать: «Да, я вижу его», в мире никогда не наступит настоящая тьма.
Сани уже в небе. Радары захватили цель.
Верьте.
Глава 1. Ночь, которая дышала
Рождественская ночь пришла на Север тихо, почти незаметно.
Не так, как приходит буря – с воем, с грохотом, со стуком в ставни и завыванием в трубах. Не так, как приходит весна – с шумом ручьёв, с криком птиц, с запахом оттаявшей земли. Она приходила иначе. Она приходила как сон. Как воспоминание. Как то, что всегда было и всегда будет, но что невозможно удержать в руках.
Она приходила как выдох.
Полковник Генри Колдуэлл стоял у окна своего кабинета и смотрел на небо. Оно было чёрным и чистым, и звёзды горели в нём так ярко, будто кто-то проделал дырки в тёмном бархате и за ним скрывался другой мир, полный света. Он смотрел на звёзды и думал о том, что они видели. Сколько веков. Сколько войн. Сколько людей стояли вот так же, смотрели вверх и думали: что там, наверху? Что прячется в темноте между светящимися точками?
Колдуэлл не был романтиком. Он был военным. Он знал, что там, наверху, не прячется ничего хорошего. Там летают металлические птицы, начинённые взрывчаткой. Там проходят невидимые границы, которые нельзя пересекать. Там, в этой тишине, в этой пустоте, может начаться конец света.
И его работа – следить за этим.
Следить, чтобы конец не наступил сегодня.
Он посмотрел на часы. Без пяти десять вечера. Пора. Он отвернулся от окна, взял фуражку с вешалки и вышел в коридор.
Коридоры военной базы всегда были одинаковыми. Длинными. Пустыми. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет – тот серый, который не бывает в природе, который существует только в казённых зданиях, в школах, в больницах, в местах, где люди не живут, а просто находятся. Флуоресцентные лампы гудели над головой, как рой невидимых пчёл. Его шаги эхом отдавались от стен, и казалось, что по коридору идут не один человек, а много – целая армия призраков в начищенных ботинках.
Где-то далеко, за закрытыми дверями, кто-то смеялся. Наверное, в казарме солдаты смотрели телевизор. Рождественскую программу. Или фильм. Или просто сидели и травили байки, потому что сегодня был такой день, когда можно было расслабиться, забыть про уставы и просто побыть людьми.
Но Колдуэлл не мог расслабиться.
Он шёл по коридору и чувствовал, как с каждым шагом праздник остаётся позади. Смех затихает. Тепло уходит. И впереди только дверь – тяжёлая стальная дверь, за которой не бывает праздников.
Он подошёл к двери и на секунду замер.
Но мир не начинается заново. Мир продолжается. Он вращается, он движется, и единственное, что может сделать человек, – это следить, чтобы он не остановился слишком резко.
Колдуэлл толкнул дверь и вошёл.
Штаб встретил его привычным гулом. Здесь всегда было шумно, хотя люди почти не разговаривали. Шумели машины – негромко, но непрерывно, словно кто-то огромный дышал где-то под полом. Потрескивали радиоприёмники. Мерцали экраны – десятки экранов, больших и маленьких, каждый показывал свою картинку, свой кусочек мира. Точки. Линии. Цифры. Координаты. Траектории.
Всё, что происходит в небе, сводилось здесь к светящимся точкам на тёмном стекле.
– Вечер, полковник, – сказал сержант Томас, не поднимая глаз от пульта.
– Вечер, сержант, – ответил Колдуэлл.
Он огляделся. Дежурная смена – шестеро человек. Капрал Миллер у радара. Техник Джонсон у связи. Лейтенант Харрис с планшетом в руках. Ещё трое – молодых, имена которых Колдуэлл не сразу вспомнил. Все сидели за своими местами, смотрели на экраны, записывали что-то в журналы. Работали.
Но Колдуэлл видел, что мысли их где-то далеко.
Может, дома. Может, за праздничным столом. Может, там, где горит ёлка и пахнет пирогами.
Он понимал их. Он сам думал о доме. О жене, которая сейчас, наверное, убирает со стола после ужина. О сыне, который лежит в кровати и не может заснуть, потому что сегодня такая ночь, когда дети не спят.
Но здесь, в этой комнате без окон, о доме можно было только думать.
Колдуэлл снял фуражку, повесил её на крючок и сел за свой стол. Стол был старым, деревянным, с множеством царапин и потёртостей. На нём стояла кружка с остывшим кофе – предыдущая смена не допила. Лежала стопка бумаг – рапорты, сводки, инструкции. И стоял телефон.
Чёрный телефон.
Самый обычный, какие стоят в миллионах домов по всей Америке.
Колдуэлл посмотрел на него и подумал, как это странно. Весь этот штаб, все эти машины, все эти экраны – они созданы, чтобы видеть то, что невидимо. Чтобы слышать то, что беззвучно. Чтобы поймать угрозу раньше, чем она станет реальностью.
А телефон просто стоит и молчит.
Пока не зазвонит.
Колдуэлл взял кружку, сделал глоток. Кофе был холодным и горьким. Он поморщился и отставил кружку в сторону. Посмотрел на часы на стене. Большие круглые часы с чёрными стрелками.
Двадцать два ноль пять.
Впереди была целая ночь. Длинная ночь. Рождественская ночь.
Но он знал, что это ложь.
Он знал, что опасность не уходит на каникулы. Что враги не празднуют вместе с тобой. Что где-то, за тысячи миль отсюда, в других штабах, в других комнатах без окон сидят другие полковники, смотрят на такие же экраны и думают те же мысли.
Мир был полон людей, которые ждали.
Ждали приказа. Ждали сигнала. Ждали момента, когда всё изменится.
Колдуэлл откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он чувствовал усталость. Не физическую – ту усталость, которая проходит после сна. Другую. Ту, что копится годами. Усталость человека, который всю жизнь смотрит в небо и ищет там смерть.
– Полковник, – сказал кто-то.
Колдуэлл открыл глаза. Это был сержант Томас. Он стоял у стола с планшетом в руках.
– Сводка за вечер, сэр, – сказал он. – Всё спокойно. Три коммерческих рейса над Аляской. Два военных транспорта. Один метеозонд. Ничего необычного.
– Хорошо, – сказал Колдуэлл. – Спасибо, сержант.
Томас кивнул и вернулся на своё место.
Тишина.
Гул машин.
Мерцание экранов.
Колдуэлл смотрел на карту мира, которая висела на стене. Огромная карта, на которой были отмечены базы, маршруты, зоны ответственности. Он знал эту карту наизусть. Каждую точку. Каждую линию. Он мог закрыть глаза и всё равно видеть её.
И вдруг он подумал: как хрупок этот мир.
Как легко может всё разрушиться.
Одна ошибка. Один неверный сигнал. Одна точка на экране, которую кто-то неправильно прочтёт.
И всё кончится.
Он качнул головой, отгоняя мысли. Нельзя так думать. Нельзя позволять страху заползать внутрь. Страх – это яд. Он парализует. Он заставляет сомневаться. А здесь, в этой комнате, сомневаться нельзя.