Мириэл Бьюкенен – Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России (страница 44)
Увеличивавшаяся напряженность положения начинала все серьезнее отражаться на здоровье моего отца, и в начале декабря он заболел настолько тяжело, что доктор заявил, что, если отец не покинет Петрограда и не поедет отдохнуть, он снимает с себя всякую ответственность.
В ответ на телеграмму с просьбой о разрешении отпуска британское Министерство иностранных дел прислало свое согласие, советуя моему отцу не откладывать своего отъезда и выехать при первой же возможности. Было решено, что мы двинемся в путь, как только соберется Учредительное собрание.
В конце Рождества мы пригласили к нам в посольство на вечер чинов канцелярии, различных офицеров из военной и морской миссий и некоторых еще находившихся в Петрограде наших русских друзей. Это был последний вечер, который когда-либо давался в стенах британского посольства. К счастью, в этот вечер горело электричество, и громадные хрустальные люстры сверкали тысячами огней. Большие залы были переполнены. Был слышен смех, и, хотя у всех присутствовавших на вечере офицеров в кармане лежал заряженный револьвер и в канцелярии были приготовлены винтовки и патроны, пока все было тихо, мы старались немного позабыть вечную опасность, горечь разлуки, нужду и бедность, которые притаились позади тяжелых парчовых занавесей, которыми были задернуты окна.
Мы начали этот вечер с кабаре, которое было поставлено полковником Торнхиллом, и закончили его ужином. Этот ужин, хотя и не был похож на те банкеты, которые у нас бывали прежде, лишний раз подтверждал находчивость и изобретательность нашего повара, который преодолел все трудности раздобывания провизии и приготовил невероятное количество разнообразных блюд. Мы танцевали русские танцы, пели английские песни, пили за здоровье друг друга и выражали пожелания встретиться в будущем году на родине. Мы старались верить в то, что эта встреча действительно произойдет, хотели отогнать от себя мысли о разлуке и опасности, но над некоторыми из присутствовавших на вечере мужчин уже реяла тень смерти. Кроми, Валентин, Денис Герстин так и не вернулись никогда в Англию. Русский офицер, сидевший со мною за ужином, был зверски убит большевиками. Муж моей приятельницы, у которой я гостила в имении, был убит крестьянами в своей усадьбе. Княгиня Салтыкова, седая, с удивительно красивыми глазами, погибла в том же году от голода. Даже самому посольству не удалось избежать репрессий: большие его комнаты были превращены в казармы для грязных красноармейцев, и вскоре в этом когда-то прекрасном здании воцарилась мерзость запустения.
Через два дня после праздников отец мой почувствовал ухудшение своего недомогания, и доктор посоветовал нам немедленно уезжать. Поэтому мы решили не ждать открытия Учредительного собрания, и, после некоторых препирательств с Троцким, наш отъезд был назначен на 8 января.
Накануне нашего отъезда я с грустью шла по пустынным улицам города, который стал, после стольких лет жизни в нем, для меня моей второй родиной. Я чувствовала, что уже не скоро увижу его вновь. Стоял трескучий мороз. Ледяной ветер дул с Невы. Над домами расстилалось пасмурное серое небо. Снег, который никто не убирал, громоздился кучами, и через него с трудом прокладывали себе путь редкие сани и автомобили. С трудом, борясь против ветра, я перешла через Дворцовую площадь и зашла в Исаакиевский собор, чтобы еще раз поставить свечу перед чудотворной иконой Божией Матери. Обычно переполненный собор теперь поражал своей пустотой. Кое-где мерцали желтые свечи. Усталые женщины с изможденными лицами, с головами, повязанными платком, еле виднелись в сумерках. Священник в зеленом облачении стоял перед Царскими вратами, и его фигура ясно выделялась на фоне иконостаса.
Я вышла. На улице кружился снег. Вдали показалась статуя Петра Великого. Адмиралтейство, с желтыми стенами и светло-зеленой крышей, находилось влево от меня. Через реку виднелся старинный красноватый дворец князя Меншикова, вдали была крепость, Петропавловский собор, большие дома Каменноостровского, направо лежал Зимний дворец, с фасадом, изуродованным пулями.
Где-то на противоположном берегу прозвучал в зловещей тишине ружейный выстрел, и проходивший рабочий вызывающе захохотал. Порывы ледяного ветра поднимали вьюгу и залепляли снегом глаза. У моих ног я заметила голодную желтую собаку. Я не выдержала ее умоляющего взгляда и повернула обратно. Спотыкаясь и ослепляемая вьюгой, я бежала мимо пустых дворцов, в которых жило столько славных воспоминаний, мимо перекрестка на Миллионной, пока на Суворовской площади меня не остановила протянутая рука красноармейца.
– Гражданка, ваш пропуск…
Не обращая внимания на слезы, которые текли у меня по щекам, я вынула бумажку – я ее носила всегда при себе – и стала терпеливо ждать, пока он ее рассмотрит. Сплевывая в снег, он протянул мне мой пропуск обратно.
– Проходите, только будьте внимательнее в следующий раз.
В этот вечер я обедала в английском военном клубе на Миллионной, и полковник Торнхилл и два других британских офицера проводили меня до дому. Около казарм Павловского полка у стены стояла группа солдат. Им навстречу шел старый генерал. Его серая барашковая шапка и красные отвороты пальто на мгновение осветились через какую-то открытую дверь. Ни один из солдат, конечно, не двинулся, чтобы дать ему дорогу. Один даже неприлично выругался по его адресу. Английские офицеры, бывшие со мною, вытянулись и отдали честь. Лицо старика, похожее на восковую маску, осветилось грустной улыбкой.
– Его расстреляют, если он будет ходить в таком виде, – пробормотал один из моих спутников, глядя вослед высокой, прямой фигуре генерала.
– Тебя самого расстреляют, если ты не прибавишь ходу, – ответил кто-то из нас.
Офицеры тихо рассмеялись, и я почувствовала в их смехе оттенок удовлетворения, что встреча с солдатами прошла без инцидентов.
Вернувшись в посольство, я совершила бесконечное число раз прогулку между спальной и гостиной, складывая и разбирая вновь единственный сундук, который было разрешено каждому из нас увезти из России. Я собирала свои любимые книги и никак не могла решить, что мне надо было взять с собою. То же самое происходило и с моими платьями. В моем сундуке не помещалось и четверти моего гардероба, и я была в большом затруднении относительно того, что надо было с собою брать и что оставлять. Более всего я сожалела о моей шубе на беличьем меху с воротником голубой лисицы. Она не помещалась в моем чемодане, а надеть ее я не могла, потому что она была чересчур парадной. Мне было бесконечно жаль расстаться с ней, и даже теперь я часто думаю о том, как выглядит жена или дочь какого-нибудь комиссара, которая ее носит.
К вещам необыкновенно привязываешься. В наших комнатах каждая часть мебели, каждая безделушка были с чем-нибудь в прошлом связаны. Расставаясь с ними, я чувствовала, что оставляю здесь часть моей жизни, и в моем жизненном романе какая-то большая глава подошла к концу.
На другое утро мы поднялись очень рано, готовясь к путешествию. Электричество не горело. Зажженные свечи слабо мерцали в наших больших комнатах. Наверху лестницы одиноко горела керосиновая лампа. Прислуга плакала. Вильям был очень бледен. Дрожавшие тени людей суетились взад и вперед. Большие стеклянные двери ежеминутно открывались и закрывались, впуская за каждым входившим клубы холодного воздуха и снежные хлопья.
Момент расставания наступил слишком скоро. Я бросила еще один взгляд на большую парадную лестницу, с керосиновой лампой, мигавшей сквозь застилавшие мои глаза слезы, и вот мы уже на холоде раннего январского утра. Швейцар Юрий целует, всхлипывая, наши руки. Автомобиль трогается, с трудом нащупывая дорогу, занесенную снегом. В неясном утреннем свете все кажется каким-то царством теней. Широкая замерзшая река, дворцы вдоль набережной, церкви с золотыми куполами, большие дома с заколоченными окнами и дверями – все это на фоне серого неба казалось нереальным, призрачным.
Мы прибыли наконец на грязный Финляндский вокзал, наполненный бродившими солдатами. Отряд красноармейцев расталкивал публику. Маленькая группа лиц, приехавших нас проводить, вздрагивала от холода и переминалась с ноги на ногу. Комиссариат иностранных дел по требованию Троцкого отказался сделать распоряжение о том, чтобы для нас был приготовлен вагон. Но благодаря сговорчивости начальника станции, получившего от моего отца две бутылки коньяку, нам, однако, предоставили целый спальный вагон, и все мы, в том числе генерал Нокс, адмирал Стэнлей и шесть других офицеров, числившихся в составе различных военных и морских миссий, устроились очень удобно. Резко прозвучал свисток, заскрипели по снегу колеса, и наш поезд двинулся. Группа людей, стоявших на перроне, махала нам вслед руками. Я стояла у окна, и мимо меня промелькнуло смуглое, красивое лицо Кроми, голубые глаза Герстина и Вильям, по щекам которого текли крупные слезы. Поезд ускорял ход. Платформа скрылась из глаз. Петроград был уже далеко позади. Теперь на нашу долю оставались только воспоминания о долгих восьми годах, проведенных в России, о ее былом величии и традициях, которые теперь навсегда исчезли. И вдруг, когда наш поезд вышел за последний семафор, глазам моим представились пустые, покинутые дворцы вдоль набережной, голодная рыжая собачонка, смотревшая на меня жалобными глазами, и грязный красный флаг, который развевался над суровыми, темными стенами, построенными величайшим русским царем.