Мириэл Бьюкенен – Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России (страница 19)

Над Петроградом нависло холодное снежное небо. Густой снег устилал улицы, погружая столицу в глубокую тишину. Светская жизнь замерла: нигде ни одного блестящего выезда, ни офицеров в парадной форме. Те, с которыми мы еще недавно танцевали на петербургских балах, были или убиты в Восточной Пруссии, или же сражались в Карпатах. Дамы работали в госпиталях, в складах, в поездах Красного Креста. Война! Теперь мы оценили значение этого страшного слова! На улицах уже не видно было процессий с флагами, не слышно было пения национального гимна.

На улицах видны были молчаливые группы людей, тревожно читавших сообщения с фронта, девушки в форме сестер милосердия, которые спешили в лазарет, пожилые люди, озабоченно обсуждавшие вполголоса положение на театрах военных действий, дамы в трауре, группы раненых солдат, которым показывали город.

Все более было заметно, что известная часть русского общества не питала каких-либо дружеских чувств по отношению к Англии. Известно, что во главе этих анти-английских и скорее дружественных Германии течений стоял покойный граф Витте. «Что же делает британский флот, – говорили эти люди, – о котором все были такого высокого мнения? Разве Англия не владычица морей? Если это действительно так, то почему же Великобритания уклоняется от встречи с немецким флотом, который является постоянной угрозой на море и препятствует правильному снабжению России боевыми припасами из-за границы? ГЕочему оборвалась английская операция в Дарданеллах? Что делает английская армия? В то время как русские солдаты массами гибнут в Карпатах в самых тяжелых условиях, английская армия не выходит из окопов, а английский военный флот – из своих портов? Какой нам интерес продолжать такую войну? Зачем нам приносить такие жертвы во имя Англии?»

Эта агитация носила настолько враждебный характер, что мой отец решил ответить на нее речью, которую произнес накануне Нового года в Английском клубе. «Германофильствующая часть русского общества, – заявил он, – обвиняет Англию в том, что она толкнула Россию в эту войну из-за личных выгод, а теперь возложила все тяготы войны на Россию».

Мой отец стал подробно перечислять все те жертвы, которые принесла Англия в интересах союзников, и обрисовал роль, которую играла она в войне. Он закончил свою речь тем, что прочел «гимны мщения и ненависти», которые сочиняли немецкие поэты для того, чтобы направить всю злобу немцев против Англии, как против главного врага Германии. «Эта ненависть, – закончил он свою речь, – ясно свидетельствует о том, что Германия отчетливо понимает, что Англия является самым серьезным препятствием к владычеству немцев над миром, о котором скромно мечтает император Вильгельм».

Эта речь широко разошлась, при помощи печати, по всей России, и моего отца поздравляли за его прямодушие и искренность.

Новым обстоятельством, внушавшим опасения союзникам, являлось положение Болгарии. По поручению французского правительства герцог Гиз нанес визит в Софию и пытался заручиться поддержкой своего племянника, но король Фердинанд отказался дать какие-либо гарантии своего нейтралитета. Складывавшаяся обстановка, по-видимому, вызывала в нем злорадное удовлетворение. Еще так недавно Франция, Англия и Россия обидели его, обойдясь с ним сурово и почти презрительно; теперь же, когда они нуждались в Болгарии, посылали ему чрезвычайных послов, стараясь добиться от него если не союза, то хоть, по крайней мере, нейтралитета. Фердинанда называли «балканской лисицей». Он покажет, что и лисица может кусаться!

Представителями союзников было предложено Сербии уступить бесспорную зону по границе Македонии и Болгарии в надежде, что таким образом можно будет заручиться поддержкой Болгарии. Однако сербский ответ был составлен в таких уклончивых выражениях, что болгарам оказалось невозможным обещать что-либо определенное. И хотя мой отец и Сазонов убеждали царя, что на Сербию должно произвести известное давление и добиться обещания, которое удовлетворяло бы болгар, государь с этим не согласился, и этот вопрос был снят.

Советник английского посольства в Петрограде О’Берн, пользовавшийся большой популярностью за свое умение обращаться с людьми, был назначен в Болгарию английским посланником. Наше министерство иностранных дел надеялось, что его личное обаяние и ум позволят исправить ошибки, сделанные его предшественником. Если бы это назначение состоялось немного раньше, возможно, неизменно хорошее расположение духа О’Берна покорило бы сердце короля Фердинанда и рассеяло бы ту мстительность и злобу, которые наполняли его сердце. Но было слишком поздно. Предложения, сделанные Германией, были для Болгарии более выгодными, нежели предложения союзников, а потому участие Болгарии в английских операциях по овладению Дарданеллами не состоялось.

Ранней весной 1915 года русская армия одержала большую победу, захватив австрийскую крепость Перемышль, которая уже в течение многих месяцев была осаждена. В Петрограде этому радовались, но все же в общих ликованиях не чувствовалось той непосредственности, которая наблюдалась при первых победах.

Острый недостаток в артиллерийском снабжении русской армии был поставлен в вину главному артиллерийскому управлению и военному министру Сухомлинову. На аудиенции в конце мая у государя председатель Государственной думы Родзянко сделал царю подробный доклад о своих предположениях по вопросу о небрежности и бездействии власти в деле снабжения армии Сухомлинова. Результатом всей этой кампании, поднятой против Сухомлинова, было его увольнение с должности военного министра. Военным министром был назначен генерал Поливанов, который был известен своими либеральными взглядами, честностью и пониманием долга.

Тем временем немцы и австрийцы атаковали русских по всему фронту от Балтийского моря до Черновиц, и русская армия должна была отступать, так как не могла из-за отсутствия снарядов оказать противнику стойкого сопротивления. Перемышль и Львов были вновь заняты австрийцами в июне. В августе была взята Варшава, а за нею пали и Ковна, и Брест-Литовск. В обществе начали говорить о той опасности, которой подвергался Петроград, и о необходимости эвакуировать сокровища искусства из столицы, а также о переводе правительства в Москву.

Столицу наводняли беженцы. У Варшавского вокзала, в наспех выстроенных бараках, ютились мужчины, женщины и дети. Здесь можно было видеть маленьких детей, матери которых умерли в дороге, родителей, потерявших своих детей, и очень много людского горя и слез. Все эти беженцы были в ужасном состоянии: многие женщины потеряли рассудок, дети были в лохмотьях и многие из них умирали от недостатка пищи и заботы о них.

Английской колонией в Петрограде был устроен питательный пункт, в котором две английские дамы находились всегда, чтобы выдавать голодным кусок хлеба и горячий суп. Моя мать организовала также приют для матерей и детей, с выдачей одежды и обуви. Здесь ежедневно выдавалось белье и платье 60 семьям. Раз в неделю нам предоставляли вагон-баню, и английские дамы купали детей. Вспоминаю, как и я, в свободные от дежурства в лазарете дни, ходила в этот вагон. Мне нравилось купать и вытирать чистенькие детские тельца до того дня, как, вытирая белокурые локоны одного маленького мальчика, я не заметила, что полотенце полно насекомых.

Оказывать помощь беженцам была неблагодарная задача. Это была очень утомительная работа, за которую трудно было ожидать признательности. Но, несмотря на это, английские дамы часами наполняли тарелки супом и резали черный хлеб в атмосфере полного хаоса и ужасающей нищеты.

Глава 11

Раненые

В тот день, когда Англия вступила в войну, я отправилась с одной русской приятельницей записаться в Георгиевскую общину сестер милосердия. Сестра, встретившая нас в приемной, недружелюбно на нас взглянула.

– Вы опоздали, – ответила она на наш вопрос, – у нас больше нет вакансий. Вам придется ждать до следующей очереди шесть недель.

– Ради бога, – начала я, как умела по-русски, – я англичанка. На этих днях Англия объявила войну Германии. Не могли ли бы вы сделать для нас исключение?

Лицо сестры милосердия сразу же изменилось.

– Вы англичанка? Хорошо. Я спрошу баронессу Врангель, можем ли мы что-нибудь сделать.

Она ввела нас в приемную, где приема ожидали несколько молодых девушек, и вышла на минуту. Вернувшись, она повела нас по длинному коридору в большую пустую комнату, где в кресле с высокой спинкой сидела очень пожилая дама. Лицо ее было до того бледно, что казалось не от мира сего. Она была в косынке и в коричневом платье.

Она взглянула на меня и протянула мне дрожащую руку.

– Я ведь знаю вас, – сказала она. – Вы дочь английского посла. Скажите, какие новости из Англии?

Этот вопрос мне задавали так часто за последние дни, и мне было так трудно на него отвечать. Теперь, однако, я могла с уверенностью сказать, что Англия выступила на стороне союзников.

– Слава богу! Тогда все будет хорошо.

Ее усталые глаза наполнились слезами. Ее руки, державшие мои руки, притянули меня к себе, и ее дрожащие губы нежно поцеловали меня в щеку.

– Я рада, что вы пришли ко мне, – сказала она, – я устрою так, что вы сможете начать работать у нас завтра же.