Мириам Ваттенберг – Выжившая. Дневник девушки из Варшавского гетто (страница 2)

Вместе со своей семьей она находилась в Варшавском гетто с момента его основания в ноябре 1940 года и вплоть до нескольких дней до начала Великой депортации 22 июля 1942 года. Семнадцатого июля 1942 года их интернировали как американских граждан в тюрьму Павяк, которая находилась внутри гетто. Наблюдая из окон тюрьмы, они стали свидетелями депортации более 300 000 жителей гетто. Несколько лет спустя Мэри вспоминала, что видела многих своих друзей среди «пожилых мужчин с седыми бородами, цветущих молодых девушек и гордых юношей, которых гнали, как скот, на смерть к Умшлагплац по улице Ставки».

Вскоре после полуночи 18 января 1943 года, в день, когда в гетто началась вторая акция, которая должна была привести к первому вооруженному сопротивлению на следующий день, Мэри, ее родителей и сестру Энн вместе с другими иностранными интернированными отправили в лагерь для перемещенных лиц Виттель, Франция. Спустя год они оказались отобранными для обмена на немецких военнопленных в США. Шестнадцатого марта 1944 года они прибыли в Соединенные Штаты на борту парохода «Грипсхольм».

В начале оккупации Мэри стало известно, что немцы установили цену на жизнь и что те, у кого было богатство и привилегии до оккупации, будут иметь больше шансов на выживание. Когда в Лодзи было создано гетто, одноклассница Мэри приехала в Варшаву, по словам Мэри, с «леденящими кровь историями». Ее семье удалось бежать, как она сказала своей подруге, «подкупив гестапо хорошей суммой в американских долларах». Конечно, Мэри знала, что только «зажиточные евреи» могут иметь свободный доступ к иностранной валюте.

Она поняла, что находится в числе привилегированных. В своем дневнике она объяснила, что те, у кого нет привилегий, «имеют не более 10 % шансов [выжить]». Позже она с такой же откровенностью признавалась, что «только те, у кого есть большие суммы денег, способны спастись от этой ужасной жизни». Мэри выросла в зажиточной семье в Лодзи. Ее отец владел художественной галереей и ездил за границу, где покупал работы европейских мастеров, таких как Пуссен и Делакруа. Она училась в школе в Лодзи, и летом 1939 года ее семья могла позволить себе провести шесть недель на курорте, а родственники жили в Соединенных Штатах.

У нее также было понимание того, что иностранные граждане имеют гораздо больше шансов на выживание. Евреи с паспортами нейтральных стран освобождались от ношения еврейской звезды и от принудительных работ. Когда два друга получили документы граждан одной южноамериканской страны, она прокомментировала это так: «Неудивительно, что многие евреи пытаются получить такие документы; но не у всех есть средства, чтобы купить их, или смелость, чтобы использовать их».

Мать Мэри, Лена, родилась в Нью-Йорке 1 мая 1902 года и была гражданкой США. Когда Лене не исполнилось еще и двенадцати лет, она переехала в Польшу со своими родителями-поляками, а также старшими братом и сестрой, которые также родились в Штатах. Ее младшие братья Аби и Перси родились уже после того, как семья вернулась в Польшу в 1914 году. Когда ее родители, старшие братья и сестры вернулись в Штаты в 1920-х годах, Лена, модельер, осталась в Лодзи со своими младшими братьями. Она вышла замуж за Шию Ваттенберга, гражданина Польши, художника и торговца антиквариатом. У них родилось двое детей, Мэри и младшая дочь по имени Анна.

При немцах статус ее матери как американской гражданки давал всей семье защиту и привилегии, хотя Мэри и ее сестра родились в Польше. Когда в декабре 1939 года почтальон принес ее матери письмо из американского консульства, Мэри вспоминала, что он «не мог удержаться от зависти по поводу того», что у них «есть связи с американцами». 5 апреля 1940 года она, будучи реалистом, заметила, что «польских граждан еврейского происхождения некому защитить, кроме них самих». Позже она объяснила, что визитная карточка ее матери на двери в Варшаве, указывающая, что она американка, была «прекрасным талисманом против немецких бандитов, которые беспрепятственно посещали все еврейские квартиры». Он оказался настолько сильным, что соседи приходили к ним в квартиру, как только в поле зрения появлялся человек в немецкой форме.

Хотя Ваттенберги являлись беженцами, им удалось сохранить немного денег и ценностей. Они также получали почту и посылки от родственников в Штатах, и миссис Ваттенберг как американской гражданке поначалу разрешалось покидать гетто. Когда в ноябре 1940 года немцы официально закрыли еврейский квартал в Варшаве, объявив его гетто, Ваттенбергам посчастливилось остаться в своей квартире по адресу ул. Сенная, 41, что на углу улицы Сосновая в гетто. Дом входил в зону, именуемую «Маленьким гетто», на южной границе гетто. Их окна во двор выходили на «арийскую» сторону гетто, где еще можно было видеть свободно гуляющих людей.

Маленькое гетто стало привилегированным кварталом. Гутман отмечает: «Несмотря на то что гетто приняло лозунг «все равны», некоторые люди были «более равными», чем другие, и этот дисбаланс ощущался и на улицах. Некоторые улицы, такие как Сенная и Хлодная, считались зажиточными секторами. Квартиры там были больше, движения меньше, и, главное, люди относительно сыты. На улицах жили ассимилированные евреи… и богатые евреи, которым удалось сохранить часть своего богатства».

Мэри знала об этом неравенстве и о том значении, которое богатство играло в жизни гетто.

Ее осведомленность о коррумпированности юденрата также очевидна из более поздней записи, после того как она и ее семья переехали в квартиру на Хлодную, 10, расположенную прямо у западных ворот гетто, у пешеходного моста через улицу Хлодная. Она писала: «Состоятельные люди, которые могли позволить себе подкупить чиновников из жилищного хозяйства, получали лучшие квартиры на этой улице с многочисленными большими современными домами. Улицу Хлодная обычно считают «аристократической» улицей гетто, как и улицу Сенную в начале».

Хотя Мэри часто испытывала неловкость из-за привилегий и защиты, предоставляемых ее семье, ей также хотелось забыть об окружающем ее ужасе, и со свойственной юности стойкостью она адаптировалась к жизни во время оккупации. Несколько лет назад Вишневич взял интервью у человека, выжившего в гетто и сейчас пребывающего в Соединенных Штатах: «Люди думают, что гетто было как в кино: постоянный, беспощадный террор. Но это было совсем не так. Нас всегда окружал террор, но мы вели нормальную жизнь рядом с ним. В гетто случались флирт, романы, концерты, театральные представления. Люди ходили в ресторан, в то время как за рестораном кто-то умирал. Нормальное и ненормальное постоянно переплетались».

Именно такая жизнь описана на страницах дневника Мэри.

Многие из ее молодых друзей из Лодзи также бежали в Варшаву. Летом 1940 года директор ее лодзинской гимназии, доктор Михаэль Брандштеттер, вместе с несколькими преподавателями возобновил в Варшаве нелегальные занятия. Чтобы окончить учебу, студенты тайно встречались два раза в неделю в безопасном доме Ваттенбергов. Школа была доступна только для привилегированных, потому что обучающиеся в учебных группах обычно должны были платить учителям от тридцати до сорока злотых в месяц.

По мере того как число беженцев увеличивалось, а условия становились все более и более тяжелыми, евреи в Варшаве приступили к созданию сети организаций помощи и самопомощи в еврейском квартале. Стремясь внести свой вклад, Мэри и ее одиннадцать друзей из Лодзи основали клуб для сбора средств на помощь. Вскоре по просьбе представителя Объединенного распределительного комитета они решили устроить музыкальное шоу. Они называли себя «Лодзинской художественной группой» (Lodzki Zespol Artystyczny), или, по-польски, LZA, чьи буквы, по ее мнению, соответственно образовывали слово «слеза».

В одном документе, извлеченном из архива «Онег Шаббат» (Oneg Shabbat), говорится о «привилегированной» молодежи гетто, в основном о беженцах из Лодзи и соседних городов, которых в нем пренебрежительно называют «золотой молодежью». В своем дневнике Мэри описывает походы в кафе на улице Сенная, где они пели, и на представления в театре «Фемина» с Ромеком, прогулки, которые резко контрастируют с положением голодающей молодежи и детей в гетто. Даже клуб LZA, который был создан для сбора средств для бедных, явно приносил молодежи, руководившей им, долгожданное облегчение от ужасов, которые они видели вокруг себя, поскольку Мэри писала, что они «весело проводили время», ставя свою пьесу, которая имела большой успех. Однако она оставалась чувствительной к этому неравенству и к растущему отчаянию в гетто. Всего несколькими неделями ранее она отмечала, что посетила дом для беженцев, где увидела полуголых, немытых детей, апатично лежащих повсюду. Одна девочка посмотрела на нее и сказала, что хочет есть. С присущей ей откровенностью она призналась в своем дневнике: «Меня одолевает чувство крайнего стыда. В тот день я поела, но у меня не было куска хлеба, чтобы дать этому ребенку. Я не смела смотреть ей в глаза».

В другом трогательном отрывке она написала о «мечтающих о хлебе» на улицах, чьи «глаза затянуты туманом, принадлежащим другому миру». Она пояснила, что «обычно они сидят напротив витрин продовольственных магазинов, но их глаза уже не видят хлеба, который лежит за стеклом, будто в каком-то далеком недосягаемом раю». В той же записи она также выразила вину за свои привилегии, заключив: «Я стала очень эгоистичной. Пока я еще в тепле и сыта, но кругом столько нищеты и голода, что я начинаю ощущать себя несчастной».