Мириам Тэйвз – Все мои ничтожные печали (страница 47)

Здание заброшенного завода окружено рвом, где вода заросла тиной. Люди бросают туда всякий мусор: старые коляски, сломанные теннисные ракетки, компьютеры, будильники, грязное нательное белье. Ближе к ночи два таинственных молчаливых мужика в высоких рыболовных ботфортах спускаются в ров и выкачивают из него воду. Вода, бурая и токсичная, стекает по задней дорожке на юг к Аделаиде, Кинг-стрит и наконец – к озеру Онтарио, где ей самое место. Я наняла рабочих, чтобы пристроить спальню к задней части дома – большую, светлую и теплую, из окон которой когда-нибудь откроется прекрасный вид на цветочные клумбы в саду и бескрайнее синее небо, где витают мечты и надежды. Для моей мамы.

Один из рабочих, которых я наняла ремонтировать дом, пригласил меня вроде как на свидание. На собрание группы поддержки для взрослых детей алкоголиков. Я сказала, что мои родители – не алкоголики, и он ответил, что это неважно. У нас у каждого свои заморочки. Другой ремонтник, бывший профессор философии в Бухаресте, начал мочиться прямо со ступенек переднего крыльца и призывал остальных делать так же. Он утверждает, что запах человеческой мочи отпугнет скунсов. По ночам, после долгого дня напряженных переговоров о разных ценах – оплата только наличными – с разными мужиками, производящими разные работы в доме, я лежу на надувном матрасе в пустой комнате и слушаю истории Нельсона о его родной Ямайке, о его многочисленных детях, женщинах и работе.

Мой правый глаз воспалился, потому что сейчас конец августа. Веки опухли, сам глаз покраснел. У меня аллергия на осень, на убыль дня и прирост ночи, на смерть. Сегодня я разругалась с подругой. Она уговорила меня пообедать в кафе, мол, мне нужно развеяться, сменить обстановку. Нужно жить дальше и потихоньку идти вперед. Маленькими шажками.

Это было ошибкой.

В кафе мы заказали омлет. Подруга сказала, что она обо мне беспокоится, ведь мне пришлось столько всего пережить, и что, по ее мнению, «наложить на себя руки» – это всегда тяжкий грех. Всегда. Потому что страдает не тот, кто ушел. Страдают те, кто остался. Я спросила, а как быть с теми, кто страдает от действий мерзавцев, которые что-то никак не торопятся умирать? Мерзавец грешит уже тем, что живет и здравствует, разве нет?

Ладно, сказала она. Может быть, ты и права. Но мы приходим на эту землю, пусть и не по собственной воле, и на нас возлагаются определенные обязанности. Перед теми людьми, кто нас вырастил. Перед теми людьми, кто нас любит. Я имею в виду, что у каждого есть свои беды и горести, но наложить на себя руки… по мне так это отнюдь не отчаяние, а предельное тщеславие. Верх эгоизма.

Ты можешь не говорить эту фразу: наложить на себя руки? – сказала я.

А как я должна говорить? – спросила она.

Так, как есть. Самоубийство! Если кого-то убили, мы же не говорим, что на него наложили чьи-то там руки. У нас тут не долбаный «Граф Монте-Кристо».

Я просто хотела выразиться деликатнее, сказала она.

И что значит «верх эгоизма»? Что в этом эгоистичного? Ты не можешь судить, потому что не знаешь, что творится у человека внутри. Сколько он перенес боли.

Ладно, сказала она, но если бы твоя сестра хоть на минутку задумалась, как на тебе отразится ее…

ОТРАЗИТСЯ НА МНЕ?! Я повысила голос. На меня уже стали оглядываться. Слушай, сказала я, ты просто не понимаешь. Ты только не обижайся, но ты действительно не в состоянии понять, что означает самоубийство кого-то другого. Подруга подозвала официантку и попросила еще кофе. Я сказала, что в последнее время стала оценивать характер и целостность человека по его способности покончить с собой.

В каком смысле? – спросила она. Слушай, мне кажется…

Например, Джереми Айронс, сказала я. Я уверена, что он способен покончить с собой. Дональд Трамп? Никогда в жизни. Я назвала еще несколько имен известных людей, сопроводив каждое выводом: да или нет. Потом я назвала имя подруги и замолчала, выжидательно глядя на нее. Она сказала, что больше не хочет говорить о самоубийстве, чтобы не разрушить нашу дружбу. Я сказала, что мы будем о нем говорить. Постоянно. Если не хочешь, чтобы разбился твой самолет, надо мысленно перебрать все возможные варианты, как он может разбиться. Она сказала, что у меня, вероятно, проблемы с подавленным гневом, на что я ответила: Да неужели? Ты что, блядь, читаешь мысли?

Потом я извинилась, попробовала извиниться. Не зная, что говорить, я процитировала слова Гете из «Поэзии и правды: из моей жизни». Самоубийство – явление человеческой природы, и что бы о нем ни говорили, как бы его ни оценивали, оно у каждого вызывает сострадание и в каждую эпоху должно рассматриваться сызнова. Но пока я говорила, подруга уставилась в свой телефон, демонстративно меня не слушая. Она сильно обиделась. И ее можно было понять. Но мне не хотелось с ней ссориться. Я где-то читала, что домашние животные – отличная нейтральная тема для разговора. Я спросила, есть ли у нее питомцы. Она сказала, что нет, о чем мне должно быть известно. Я рассказала ей о Лефти, собаке, которая была у нас, когда мы жили в Виннипеге. Когда мои дети были маленькими и к ним приходили их друзья, они все играли у нас во дворе, и я время от времени проверяла, все ли у них в порядке, и вот однажды я выглянула в окно и увидела, что они сбились в тесную кучку в углу двора, но вроде как сами этого не замечают и продолжают играть. И знаешь почему? Потому что с ними была Лефти. Она была бордер-колли. Это пастушьи собаки. У них в природе заложено сгонять все стадо в одно место, чтобы было удобнее его охранять. Вот Лефти и оттесняла детишек в угол, то есть делала то, что ей было назначено природой. Все выходило само собой. Она должна пасти стадо, и никак иначе. Теперь ты понимаешь, почему я так злюсь?

Вернувшись домой, я открыла бутылку текилы «Революсьон» и напилась в одиночестве. На этикетке нарисованы два скрещенных револьвера, стволами вверх – прямо в небо, где Бог. Я позвонила подруге и нашептала ей на автоответчик еще одно извинение. Я собиралась сказать, что, как мне кажется, ей хватило бы силы духа покончить с собой. Но я вовремя остановилась и на ходу переделала фразу. Мне кажется, тебе хватило бы силы духа стоять до конца.

Я позвонила Джули, но ее не было дома. Ее сынишка сказал, что она пошла в кино с Джадсоном, а с ним и сестрой сидит бабушка. Передай ей, пожалуйста, что я ее очень люблю, сказала я. И тебя тоже люблю. И твою сестренку. И бабушку. Я люблю вас всех.

19

Мама приехала в Торонто, и теперь мы живем в этом доме втроем: я сама, моя мама и моя дочь. Мама приехала пару недель назад и впервые увидела дом поздно вечером, в разгар жуткой грозы. Шел сильный дождь, ветер гнал крупные капли почти горизонтально, небо трещало лиловыми вспышками, молнии били в землю, как летящие ножи. Я припарковала машину на подъездной дорожке. Нора сидела на заднем сиденье с двумя подружками из школы. Мама выбралась из машины и попыталась открыть зонт, но ветер рвал его из рук и не давал развернуться. Мы наблюдали за ней из машины – как она борется с ветром, словно она была мимом, дающим уличное представление. В конце концов мама сдалась, чертыхнулась и подбросила зонт в воздух: пусть его забирает ветер. Зонт взвился вверх, будто «Челленджер», а затем полетел вниз, прямо в голову маме, но она увернулась, и он ударился о машину. Мы тоже вышли наружу и буквально за пару секунд промокли до нитки. Маме все-таки удалось схватить зонт. Она отнесла его ко рву рядом с дорожкой – мерзопакостному, ядовитому, забитому мусором рву, окружавшему заброшенный завод автомобильных запчастей – и зашвырнула его туда со словами: Что за дурацкий балаган?! Как бы подразумевая, что мы дураки, если думаем, будто сумеем укрыться от ярости атмосферных возмущений. Мы смеялись под грозовым ливнем, наблюдая, как бесполезный зонт тонет в иле. Я подумала, что когда-нибудь, но не сегодня, надо будет сказать маме, что мы выбрасываем мусор в синий контейнер, а не в клоаку на заднем дворе. Ах да, я забыла, что ты – ярая сторонница раздельного сбора мусора, скажет она. Ты же знаешь, что весь этот мусор свозят на одну свалку? Переработка отходов – это заговор правительства, чтобы граждане верили, будто они активно спасают Землю, а власть имущие могли и дальше заключать сделки с горнодобывающими компаниями и наживаться вовсю. Наконец мы вошли в дом и обнаружили там Нельсона, который докрашивал потолок в маминой комнате, балансируя на стремянке под грохот рэпа в наушниках, в клубах дурманного дыма от марихуаны.

Мама тщательно осмотрела весь дом: обстоятельно, неторопливо, с улыбкой. Капли дождя падали с кончика ее носа. Она смотрела, вздыхала, проводила рукой по перилам, по стенам, где-то кивала, где-то молча указывала пальцем, вспоминала какие-то подробности из своего детства, отступала назад и разглядывала ту или иную деталь, как шедевр в Лувре, и под конец сделала вывод, что у этого дома есть стиль, некий странный шарм, теплая атмосфера, и она уже видит, что мы будем здесь счастливы. Браво! – сказала она мне, и мы все, Нора, ее школьные подружки и даже Нельсон, который спустился со своей стремянки и присоединился к нашему туру по дому, рассмеялись и обнялись.