Мириам Тэйвз – Все мои ничтожные печали (страница 26)
В ответ – тишина.
Я шепчу: Эльфи, что, по-твоему, сейчас чувствует Ник? Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты нас убиваешь.
Теперь Эльфи шевелится и кладет руку мне на голову. Я выпрямляюсь и смотрю на нее. Ее глаза открыты. Она впервые выглядит встревоженной. Она трясет головой: Нет, нет, нет.
Я говорю: Тебя действительно греет мысль, что Ник или мама найдут твой хладный труп? Я ее мучаю, и мне стыдно. Я злая, как черт, и мне страшно. Я не хочу, чтобы меня слышали медсестры. Эльфи больно щиплет меня за руку. У нее сильные пальцы, как у всех пианистов. Я щиплю ее в ответ, тихий вскрик вырывается из ее горла сквозь прозрачную трубку.
В палату входит медсестра и говорит: Ой. Она не разглядела меня в темноте. Это какая-то новенькая медсестра, и мы с ней представляемся друг другу. Она включает свет, видит, что мы с Эльфи обе плачем, извиняется и гасит свет. Этот крошечный жест сострадания поражает меня до глубины души. Медсестра говорит, что зайдет позже.
Я говорю, что не надо. У нас все хорошо. Я уже ухожу.
Я не смотрю на Эльфи, но чувствую, как она мысленно умоляет меня остаться. Я беру свою сумку и говорю: Ну, ладно, до завтра. Наверное, до завтра. Не знаю, когда я теперь приду. Я не смотрю на нее, она не может говорить, не может мне возразить из-за трубки в горле. Я выхожу в коридор.
Я иду на стоянку, но разворачиваюсь на полпути и мчусь обратно к Эльфи. Врываюсь в палату, бормоча извинения. Эльфи протягивает ко мне руки и обнимает меня. Я замираю в ее объятиях, затаив дыхание. Потом Эльфи меня отпускает и стучит пальцем себе по груди, прямо над сердцем. Я уточняю: Ты меня любишь? Она кивает. Но хочет сказать что-то еще. Я поднимаю упавший на пол блокнот, и она пишет, что тоже должна извиниться. Ей не хочется никого убивать – только себя. Я киваю. Я знаю, да. Я боюсь умирать в одиночестве, пишет Эльфи, и я снова киваю. Она пишет слово «Швейцария», обводит его в кружок, вырывает лист из блокнота и отдает его мне. Я улыбаюсь, складываю листок пополам, и еще раз, и еще – пока бумага не перестает гнуться, – и убираю его к себе в сумку. Дай мне подумать, говорю я сестре. Дай мне время подумать.
10
Я ехала по Коридон-авеню и высматривала ресторан, где мы договорились поужинать с Ником, мамой и тетей Тиной. Я забыла, в каком именно ресторане мы должны были встретиться, и надеялась вспомнить, когда увижу. Поэтому я ехала медленно, как на параде, и читала все вывески. И размышляла о смерти. Где добывают барбитураты? И что вообще добывать? Есть одна комбинация в сочетании с молоком… или не с молоком. Я не помнила рецепта смерти. Давным-давно, в незапамятные времена, когда я пыталась работать журналисткой на фрилансе, меня отправили в командировку в Портленд, штат Орегон, собирать материалы для статьи об ассистированных самоубийствах. Пока я была в Портленде, тело моей кузины Лени выловили из реки Фрейзер, где она утопилась, раз и навсегда бросившись в пустоту. Медикаментозный уход из жизни включает в себя определенное сочетание препаратов. Вспомнить бы еще, каких. И во сколько мы сегодня встречаемся в «Колизее», в шесть или в семь? Есть ли там летняя терраса? Какой же там активный компонент? Надо будет проверить мои портлендские заметки, если я их не выкинула.
Ник работает в медицинском научном центре. Может быть, он сумеет добыть нужные препараты, не привлекая к себе внимания. Слушай, Ник, ты не мог бы составить коктейль, который вырубит Эльфи уже навсегда? Или, может, удастся найти беспринципного врача, который за определенную плату согласится украсть препараты из больничных запасов? Если их возьмет врач, это, наверное, будет не кража. Служебный долг. Или попытаться найти беспринципного фармацевта в аптеке? Или обратиться к бандитам? В Виннипеге наверняка есть бандиты с неограниченным доступом к запрещенным лекарствам. Или к оружию.
Мозг – это орган, созданный для решения проблем, и если проблема заключается в жизни и ее нежизнеспособности, то рациональный, работающий мозг решит с ней покончить. Верно? Нет? Я не знала, что делать. Ощущение было такое, словно кто-то невидимый бросал дротики мне прямо в висок с интервалом в пять секунд. Сейчас мне казалось наивным, трусливым и эгоистичным говорить человеку: ты должен жить, тебе положено хотеть жить, а значит, ты будешь жить. Это твой единственный императив, единственное правило Вселенной. Когда-то наша семья была самой обыкновенной семьей с обыкновенными семейными кризисами вроде рождения ребенка (двух детей) вне брака. Когда-то наша семья была нормальной семьей, где никто не стремился друг друга убить. Теперь я не могу ни размышлять, ни писать. Мои пальцы меня ненавидят. Я боюсь, что когда-нибудь они задушат меня во сне.
Я припарковалась в переулке у ресторана, позвонила Финбару и оставила ему сообщение в голосовой почте: Если я помогу сестре умереть, обвинят ли меня в убийстве? Потом отключилась, но сразу же перезвонила и оставила еще одно сообщение: Я не собираюсь убивать сестру, не пойми меня превратно, просто мне интересно узнать о юридических последствиях и все такое. Можешь дать мне консультацию? Я вдруг поняла, что даже не знаю, каким именно видом права он занимался. Кажется, что-то связанное со сферой развлечений и медиа.
Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. Что такое любовь? Как я люблю Эльфи? Я сжимала руль точно так же, как папа, – словно он буксировал недавно открытую планету, хранящую все тайны Вселенной. Кажется, я вспомнила название препарата. Сто таблеток – смертельная доза. Измельчить в порошок, растворить в чем-нибудь мягком вроде йогурта. Есть еще похожий, он стоит дороже, но принимать его проще, потому что он выпускается в жидкой форме. Просто выпиваешь стаканчик, и дело в шляпе, как говорит тетя Тина. А вдруг мое сердце разорвется от страха? Почему врачам так неприятна беспомощность? А вдруг меня обвинят в убийстве? Что я буду делать в тюрьме? С кем будет жить Нора? На Борнео с отцом? Точно ли Эльфи хочется умереть? И что скажет мама? У меня запищал телефон, и я испуганно вздрогнула. Нервы ни к черту. Пришло сообщение от Норы:
Обед чем-то напоминал фильм Бунюэля. Я смотрела на маму, на ее лицо, ее руки, словно они в любую минуту могли взорваться фонтаном крови. Мы сидели на летней террасе шумного итальянского ресторана, мама была словно Пьета, скорбящая богоматерь Микеланджело, мои мысли вертелись вокруг убийства. Ник устало разливал сангрию по большим бокалам, тетя Тина говорила без умолку, а потом вдруг спросила: Что такое «Твиттер»?
Она принялась расспрашивать Ника о его лесном походе прошлой зимой, и разговор перешел на обсуждение «Костра» Джека Лондона. У каждого были свои теории и догадки, почему собака бросила умирающего человека в конце рассказа. Причем для некоторых из нас слово «бросить» было не совсем точным. Мама и тетя не читали рассказ, но они вместе подумали и пришли к выводу, что собака отправилась звать на помощь. Ник считал, что собака уже поняла, что человек умирает, замерзает до смерти и ему нужно побыть одному, ведь собаки и кошки прячутся от всех, когда чувствуют, что приходит их время, – они предпочитают умирать в одиночестве. Собака уходит из уважения, давая человеку возможность уединиться. Я была не согласна. Это просто собака, сказала я. Она чувствует, что человек умирает, может быть, уже умер, и что ей делать теперь? Ничего! Все закончилось. И собака уходит. Ей надо найти себе корм и тепло, это первоочередная задача. Инстинкт выживания. Я имею в виду… ведь Джек Лондон покончил с собой? Я виновато посмотрела на остальных.
Ник улыбался странной улыбкой. Он плакал, прикрывая ладонью глаза. Часы у него на руке были великоваты, ремешок постоянно скользил, и временами ему приходилось вскидывать руку, чтобы часы не свалились.
В тот вечер я сделала много всего, но ни на шаг не приблизилась к решению насчет Эльфи: буду я ей помогать или нет. Я уложила маму и тетю Тину в постель с их любимыми Кэти Райх и Рэймондом Чандлером[17]. Мама с тетей похоронили четырнадцать сестер и братьев. Когда-то у них была большая семья – как две целые бейсбольные команды. Теперь из шестнадцати сестер и братьев они остались вдвоем. Они похоронили своих дочерей, мужей и родителей. Их мировоззрение было сформировано смертью, сеявшей трупы от джунглей Боливии до дальних границ Внешней Монголии. Тетя Тина шепнула мне два слова на плаутдиче, и я ее поблагодарила.