Мириам Тэйвз – Все мои ничтожные печали (страница 13)

Я не доставила ей удовольствия услышать, как я говорю, что все понимаю, что все хорошо, что я прощаю ее, что она не нуждается в прощении, что я всегда буду ее любить и сохраню ее сердце в пенале. Я отвернулась и уткнулась в свой телефон – вдруг там есть более важные сообщения. Уилл написал: У Норы совсем нет мозгов. Когда ты вернешься? Как Эльфи? Ты не знаешь, где игла для насоса? Хочу подкачать баскетбольный мяч. Я написала в ответ: Да. Не знаю. Жива. Посмотри в ящике, где всякий хлам. Люблю тебя. Я хотела загуглить «суицидальный ген», но в последний момент отменила поиск. Я не хотела ничего знать. К тому же я и так уже знала.

Люди спрашивают: почему так происходит? При всех мерах, которые мы принимаем, чтобы обезопасить себя от посторонних вторжений: заборы, датчики движения, видеокамеры, солнцезащитные кремы, комплексы витаминов, цепи, засовы, велосипедные шлемы, занятия спортом, охранники и ворота с тройными замками, – тайный убийца скрывается прямо у нас внутри. И может проявиться в любую минуту, так же внезапно, как опухоль поражает здоровые органы, как «нормальные» мамы сбрасывают с балкона своих младенцев… нет, даже думать об этом не хочется.

Когда родилась моя сестра, отец посадил во дворе лох узколистный. Когда родилась я, он посадил рябину. Когда мы были детьми, Эльфи мне объяснила, что лох узколистный еще называют русской оливой. Это крепкое, стойкое дерево с шипами в четыре дюйма запросто выживает в таких местах, где другие растения гибнут. Еще она мне сказала, что в старину рябиной отпугивали ведьм. Так что вот, заявила она. Мы защищены от всего. Я возразила, что не от всего, а от ведьм. Мы защищены только от ведьм.

Я вышла в коридор, кивнула медсестрам на их посту. Я собиралась пойти в туалет, но забрела в бельевую кладовку, по рассеянности перепутав двери. Снова выбралась в коридор, по пути опрокинув какие-то швабры и прочие принадлежности для уборки. Бормоча извинения, я возвращаюсь в палату к Эльфи, слезы вытерты, под глазами размазана тушь, но на губах – свеженькая улыбка, и я пытаюсь утешить себя, как могу. Напеваю себе под нос «Грозовую дорогу» Брюса Спрингстина… В восьмидесятые эта песня, подобная гимну, воспламеняла наши простые девичьи сердца. Мы с Эльфи распевали ее перед зеркалом в «микрофоны» из щеток для волос – и на ветру в кузовах полутонных грузовиков, где громоздились тюки свежего сена, – и теперь я обращаюсь к ней снова. Пусть она даст мне надежду.

Я снова уселась на оранжевый стул у окна и попросила Эльфи: Расскажи мне что-нибудь. Она спросила, что именно мне рассказать, и я сказала: Да что угодно. Расскажи о своих тайных любовниках. Она возразила, что если любовники тайные, то о них никому не рассказывают, и я согласно кивнула. Все верно. Но все равно расскажи. Вот, например, про того твоего… как его звали? Хрю Хряк? Эльфи поморщилась и заявила, что Хью Крак никогда не был ее любовником, они просто дружили, и я сказала: Вот и расскажи, как вы просто дружили. Каким он был в постели? У нас не дошло до постели, сказала Эльфи. Я кивнула. Ну ладно. У каждого свои причуды. А где вы с ним развлекались? На полу? На пожарной лестнице? Она покачала головой. Ладно, а что тот, другой? Пенис Брысь? Эльфи все-таки улыбнулась. Дэннис Бросс, сказала она, был прекрасен, но это было давно и неправда. Теперь я замужняя женщина. Да ладно! – сказала я. Когда это ты вышла замуж? Ты понимаешь, о чем я, сказала Эльфи. Я ей разъяснила, что замужняя женщина – это я, хотя мужа у меня нет. А она – незамужняя женщина, хотя у нее и есть муж. Как скажешь, Йоли, вздохнула она и зевнула. Я рада, что ты вернулась. Но я все же должна извиниться. Я сказала, что она никому ничего не должна и что не надо пытаться перевести разговор. У тебя же наверняка было много мужчин, обходительных, с интересным акцентом и багажом энциклопедических знаний об истории европейской цивилизации. Ты что, издеваешься? – нахмурилась Эльфи.

Она спросила меня о моем нынешнем ухажере, красавчике-адвокате из Торонто.

Я лишь покачала головой.

Как его зовут? Я забыла.

Финбар.

Что? О Боже. Финбар! Мало того что ты спишь с адвокатом, так еще с адвокатом по имени Финбар!

А чем плохо спать с адвокатом?

Ничем не плохо, сказала она. По идее. Просто забавно, что с адвокатом спишь именно ты. Или спала? Ты еще с ним встречаешься? Я ответила, что не знаю, а потом неожиданно выложила всю правду о моей беспорядочной личной жизни. Финбар у меня не единственный. Эльфи воскликнула: Йоланди! Сколько же их у тебя? Я сказала, что только двое, но я так устала, мне так горько и стыдно, что я, честное слово, не помню, правда это или нет. К тому же один из них влюблен в тебя и спит со мной исключительно по заместительству. Она спросила, знает ли Финбар о моем другом любовнике и кстати, кто он такой? И я опять покачала головой. Нет. Наверное, нет. Кажется, я ему не говорила. Впрочем, ему наверняка все равно. Да, я понимаю, что тут нечем гордиться, это просто какая-то странная животная реакция на шестнадцать лет верной супружеской жизни с Дэном, так что да, я превратилась в дешевую двуличную шлюху, ну так и закидайте меня камнями или… не знаю… сожгите на костре, и Эльфи указала себе на грудь и раскрыла объятия, давая понять, что уж она-то меня никогда не осудит, моя чуткая, добрая, мудрая старшая сестра, я ее очень люблю, и мы посмеялись с ней вместе. Совсем чуть-чуть. Даже не посмеялись, а так… Эльфи выразила надежду, что я пользуюсь презервативами, и мне почему-то вдруг стало очень смешно. Услышать такое от Эльфи!

Я помню, как она заговорила со мной о сексе, когда мне было двенадцать или тринадцать. Эльфи спросила, знаю ли я, что такое эрекция. Я сказала, что знаю, и она кивнула: Отлично! Вот и все. Это был мой самый краткий путеводитель по самому крупному минному полю человеческого бытия. Я помню, как мы всей семьей – тогда еще все молодые, живые и в здравом уме, без швов над бровями и трясущихся рук – поехали посмотреть на ночной Виннипег в рождественской иллюминации. Я только-только училась читать и тренировалась, читая вслух все вывески и таблички, и, когда мы проезжали по Членвьял-авеню, я увидела название улицы и прочла его вслух с расстановкой: Член вял, – и спросила у Эльфи, что это значит. Эльфи – ей тогда было одиннадцать или двенадцать – сказала, что это последствия неуемного секса, и мама шикнула на нее с переднего сиденья, и мы не решились взглянуть на папу, который еще крепче вцепился в руль и смотрел прямо перед собой, точно снайпер, наводящий прицел. Было две вещи, о которых он не говорил никогда: секс и Россия.

В тот раз я впервые услышала слово «секс», произнесенное вслух. Я очень смутно себе представляла, что это такое. Кажется, что-то связанное с больницей. Но меня поразило лицо Эльфи – там, в машине. Она была очень довольна собой, она улыбалась, что-то напевала и гордо смотрела в окно на мир, который однажды надеялась покорить. Она немного встряхнула бомбоубежище нашего крошечного меннонитского микрокосмоса и слегка взбудоражила тихий омут. На нее шикнула мама, чего никогда не случалось раньше. В тот вечер я осознала с пронзительной ясностью, сколько в ней скрытой силы, и мне захотелось стать точно такой же, как Эльфи. Захотелось стать ею. С того дня я стала гулять с ее велосипедом по Первой улице, туда и обратно, из конца в конец. Просто катила его рядом, едва дотягиваясь до руля. Я тогда еще и не умела ездить на велосипеде. Я таскала по улице ее учебники, сгибаясь под тяжестью знаний. Я измазала краской свои дурацкие детские джинсы, чтобы они стали похожи на ее настоящие, и пыталась изображать томный вид, расслабляя губы и прикрывая глаза челкой. Я подолгу стояла перед зеркалом в ванной и тренировалась стрелять себе в голову из воображаемого револьвера, как делала Эльфи, когда хотела продемонстрировать, что все вокруг мерзко и невыносимо и лучше застрелиться, чем на это смотреть. Мне казалось, что у меня получается очень даже неплохо. Резкий щелчок, неуловимая доля секунды между нажатием на спусковой крючок и ударом, затем – рывок головой в сторону. После долгих тренировок я наконец показала Эльфи, как я освоила ее фирменное движение, и она рассмеялась, похлопала мне и сказала, что я молодец, но это уже вчерашний день. Она придумала что-то покруче. Вот смотри. Она исполнила какую-то сложную пантомиму с воображаемой петлей, свернутой шеей и вываленным языком. Но к тому времени у меня пропал весь интерес, и я решила, что обойдусь и без таких выразительных средств.

Я сказала: Да, Эльфи. Я пользуюсь презервативами. Она сказала, что я еще молода и могу забеременеть и поэтому мне надо быть осторожнее, и я сказала: Зато, если вдруг что, ты в третий раз станешь тетей.

Когда Уилл и Нора были совсем маленькими, она много нянчилась с ними, читала им книжки, рисовала вместе с ними, каталась с ними на автобусе, превращала обоих в настоящих героев и помогала им создавать классные, радостные миры, где нет ничего невозможного, пока я крутилась между работой и вечерними занятиями в университете, пытаясь одновременно «ставить перед собой высокие цели» и «не завышать ожиданий». Она до сих пор шлет им открытки и пишет письма – вернее, писала до недавнего времени – разноцветными чернилами, розовыми, оранжевыми и зелеными, своим четким почерком, который напоминает мне мчащихся к финишу лошадей. Она пишет, что очень ими гордится и очень их любит, поощряет их быть смелыми и радоваться жизни.