Миранда Эллис – Проект Молчун. Исповедь молчания. Книга 2 (страница 3)

4:22

Артём не выдержал. Ему нужно было убедиться. Он медленно, сантиметр за сантиметром, повернулся к ее спине. Он не дотрагивался до нее, просто смотрел на изгиб ее плеча, на рассыпавшиеся по подушке волосы. И в этот момент он поймал себя на мысли: «А что, если она сейчас притворяется? Что, если она чувствует мой взгляд и сжимается внутри от страха?»

Он отшатнулся, будто обжегшись. Паранойя была как чернильная капля в воде – она окрашивала все, к чему прикасалась.

5:50

Рассвет заглядывал в окно, окрашивая комнату в серо-синие тона. Усталость от бессонной ночи и постоянной внутренней борьбы была тяжелее любого физического истощения.

Вера почувствовала, как Артём осторожно встает с кровати. Она замерла, притворяясь спящей. Она слышала его тихие шаги, как он вышел из комнаты. Одиночество, наступившее после его ухода, было одновременно и облегчением, и новой волной страха. «Куда он? Зачем? Может, он не может больше находиться рядом?»

Она не выдержала и через несколько минут тоже встала. Пройдя в гостиную, она увидела его. Он стоял у того самого комода, где нашли кассету. Он не открывал ящики. Он просто смотрел на него, заложив руки за спину, словно боясь, что они совершат что-то против его воли.

Услышав ее шаги, он обернулся. В его глазах она увидела ту самую усталость и ту же самую, знакомую до боли тревогу. Никакой пустоты. Только изможденную, выгоревшую любовь, отравленную ядом сомнений.

Он не сказал «доброе утро». Она не сказала «ты не спал».

Он молча протянул руку. Не к комоду. К ней.

И она, сделав шаг вперед, приняла его молчаливое приглашение обнять ее. Они стояли посреди гостиной, в холодном свете наступающего утра, и держались друг за друга так крепко, будто их хрупкий мир рушился прямо сейчас. И, возможно, так оно и было.

Их объятие было уже не ритуалом. Это была первая линия обороны.

ГЛАВА 2

ЯД ПОВСЕДНЕВНОСТИ

ЧАСТЬ 1

«Самые прочные стены строятся не из камня, а из невысказанных мыслей» – Франц Кафка

Прошло три дня. Снаружи ничего не изменилось. Они все так же ходили на работу, покупали продукты, мыли посуду. Но внутри их общего пространства поселился новый, незваный жилец – призрак шёпота. И он диктовал свои правила.

Раньше их утренний кофе был молчаливым ритуалом единения. Теперь он стал церемонией взаимной слежки.

Артём варил кофе, чувствуя на себе спиной взгляд Веры. Он знал, что она не просто смотрит. Она изучает. Ищет в его движениях признаки той самой «пустоты». Он старался двигаться плавно, уверенно. Но чем больше он старался, тем более неестественным и скованным становилось каждое его действие. Зерна рассыпались, вода проливалась мимо чашки. Малейшая ошибка теперь казалась ему криком, подтверждающим ее страхи.

Вера, сидя за столом, ловила себя на том, что анализирует не его, а свои собственные чувства. «Я сейчас вздрогнула от звука помола. Он это заметил? Подумал ли он, что я боюсь его? Боюсь ли я?» Она заставляла себя улыбаться, когда он ставил перед ней чашку. Но ее улыбка была натянутой, почти гримасой, и она видела, как его взгляд задерживается на ее губах на долю секунды дольше, чем нужно. «Он видит фальшь. Он знает».

Их разговоры, и без того скупые, свелись к абсолютному минимуму.

– Хочешь яичницу?

– Нет, спасибо.

– Понял.

Каждая фраза была взвешена на незримых весах. Не слишком коротко? Не слишком многословно? Не прозвучало ли холодно? Не кажется ли наигранным?

Днем Артём ушел в свой кабинет (они договорились работать из дома после «происшествия» – еще один рубеж обороны). Он уставился в монитор, но буквы расплывались в глазах. Его сознание было в гостиной. Он слушал. Прислушивался к каждому шороху. Шаги Веры по коридору. Стук чашки о блюдце.

Он поймал себя на диком, унизительном позыве – встать и тихо подойти к двери, чтобы подслушать, что она делает. Одинока? Плачет? Звонит кому-то? Может, тому, кому можно доверить эти украденные мысли?

Он вонзил ногти в ладони. Это же Вера. Его Вера. Та, что прошла с ним через ад. Но призрак шептал: «А ты уверен? Ты уверен, что знаешь ее до конца? Ведь и у нее были мысли, которых ты не знал».

В это же время Вера пыталась читать. Книга была их общим убежищем, миром, куда они сбегали вдвоем, не говоря ни слова. Теперь она перечитывала одну и ту же страницу пятый раз. Ее внимание было приковано к двери кабинета. «Чем он занят? Почему так тихо? Может, он ищет в интернете что-то? Или пишет? Может, тому, кому можно пожаловаться на свою параноидальную подругу с ее страхами?»

Она встала чтобы налить воды, и ее взгляд упал на его телефон, лежавший на зарядке. Раньше она бы и не заметила. Теперь он казался ей огромным, многословным, полным тайн. Всего один пароль отделял ее от ответов. От подтверждения или опровержения ее кошмаров.

Она отвернулась, чувствуя прилив жгучего стыда. Не только за эту мысль, но и за то, что он, возможно, каким-то шестым чувством, эту мысль почувствовал.

Вечером ни смотрели фильм. Раньше они просто лежали в обнимку, погружаясь в чужую историю. Теперь между ними лежала подушка. Небольшая, но ощутимая преграда.

В фильме герой сказал героине: «Я всегда буду тебя защищать».

Артём почувствовал, как Вера непроизвольно напряглась. Он и сам сжался внутри. Эти слова теперь звучали как обвинение. «Защищать? От кого? От внешнего мира? Или от тебя самого? От той пустоты, что ты в себе носишь?»

Он хотел было положить руку ей на плечо, успокоить. Но его рука замерла в воздухе. А что, если она вздрогнет от его прикосновения? А что, если он почувствует, как ее тело на мгновение отшатнется? Он не переживет этого. Он медленно убрал руку.

Вера краем глаза заметила этот жест. Незаконченное движение. Отказ от прикосновения. Ее сердце упало. «Он не может меня касаться. Я была права. Он боится. Или я ему противна после того, что он услышал».

Фильм закончился. Они сидели в грохочущей тишине финальных титров, не в силах пошевелиться. Быт, который должен был быть их спасением, их опорой, превратился в пытку. Каждая минута вместе была проверкой на прочность, которую они с треском проваливали.

Они не ссорились. Не кричали. Не бросали обвинений. Они просто… разучились быть вместе. Их любовь, некогда бывшая тихой гаванью, стала полем боя, где каждый неверный взгляд, каждое незаконченное движение было выстрелом. И они оба уже были тяжело ранены, даже не успев понять, кто сделал первый выстрел.

И в этой гнетущей, невыносимой тишине они оба думали об одном и том же: возможно, следующая кассета стала бы избавлением. Потому что тишина между ними была куда страшнее любого шепота.

ЧАСТЬ 2

На четвертый день Артём решил провести ритуал очищения. Он объявил Вере, что проведет генеральную уборку. Не сказав этого вслух, он надеялся символически вымести из дома следы вторжения. Вера кивнула, слишком быстро, и ушла в спальню, будто боялась, что он начнет с комода.

Он начал с гардероба, перебирая свои вещи. Складывал, перетряхивал, выкидывал старые футболки. Действия были монотонными, почти медитативными. И именно поэтому его пальцы наткнулись на нечто инородное на дне ящика с носками так внезапно, что он дернулся, будто его укусили.

Холодный пластик. Знакомый размер.

Еще одна кассета.

На этот раз не серая и безликая. На этот раз на ней был наклеен стикер. Без подписи. Просто аккуратно нарисованный маркером символ: «♪».

Его сердце не заколотилось, не упало. Оно просто замерло, превратившись в комок льда где-то в районе желудка. Он бросил взгляд на дверь в спальню. Тишина. Он сжал кассету в кулаке. Выбросить? Не вскрывая? Сжечь?

Но призрак уже шептал ему на ухо: «А что, если на этой – ее голос? Ее тайна? То, что она скрывает от тебя? Ты действительно хочешь этого не знать?»

Он был слаб. Он был до смерти напуган. И он был одержим.

Он, крадучись, как вор в собственном доме, прошел в кабинет, достал магнитофон и вставил кассету. Перед тем как нажать play, он на всякий случай повернул ключ в замке двери. Звук щелчка прозвучал для него приговором.

Сначала – та же тишина, то же шипение. Потом – голос. Только один. Ее.

Но это был не шепот. Это была четкая, ясная речь, записанная, судя по легкому эху, на диктофон телефона. Или, может, подслушанная.

«…да, я понимаю, Лена. Но нет, не стоит заходить. Спасибо за беспокойство, но у нас всё хорошо. Абсолютно. Артём? Да, он в порядке. Мы просто… наслаждаемся тишиной. Да, я знаю, это звучит странно после всего, но… поверь, нам так лучше. Никаких психологов, никаких разговоров. Это наш способ. Просто… не звони пока, ладно? Мне нужно время. Всем нужно время. Мы справимся. Как-нибудь.»

Пауза. Слышно, как на заднем плане вздыхает невидимая Лена – та самая подруга, которая в первые недели пыталась «вернуть Веру к нормальной жизни».

А потом, уже тише, словно про себя, но микрофон уловил и это, голос Веры добавляет, и в нем слышна неподдельная, физическая усталость:

«…потому что я не знаю, что страшнее: то, что он сломался, или то, что я, глядя на него, начинаю ломаться сама…»

Щелчок. Конец записи.

Артём сидел, не двигаясь. Он не чувствовал гнева. Только ледяное, пронзительное одиночество.

Она лгала. Внешнему миру. Да, это была ложь во спасение, ложь-защита. Но она лгала. И самое главное – она думала это. «Начинаю ломаться сама». Пока он строил для них обоих хрустальную крепость тишины, она внутри нее разрушалась. И винила в этом отчасти его. Его «сломанность».