Миранда Эллис – АРХИВЫ ЗАБВЕНИЯ КНИГА 1: ПРАКСИС (страница 5)

На главном экране у Волхова взметнулись графики. Запищал сигнал тревоги.

– Фантастически! – воскликнул он, не скрывая восторга. – Смотрите! Активность в зонах, отвечающих за синестезию и семантическую обработку, зашкаливает! Идёт спонтанная эмиссия! Тело не источник, оно… проводник!

– Профессор, – вмешался техник, – мы также фиксируем слабое электромагнитное поле вокруг субъекта. Оно… искажает показания соседнего оборудования.

– Прекратите тест! – раздался новый, резкий голос из динамика.

Роза открыла глаза. За стеклом, в соседней комнате, появилась майор Сорокина. Она не была в халате. Она была в своей обычной форме, и её лицо было напряжённым.

– Активность вышла за рамки безопасного протокола. Мы не можем рисковать оборудованием.

– Елена, мы на пороге открытия! – парировал Волхов. – Она неконтролируемо взаимодействует с информационной средой на базовом уровне! Это то, о чём я говорил!

– Именно поэтому нужно остановиться, – холодно сказала Сорокина. – Мы не понимаем механизма. Нельзя позволять непредсказуемому фактору влиять на критическую инфраструктуру объекта. Отключите датчики. Верните её в камеру.

Волхов выглядел так, будто ему предложили отрубить собственную руку. Но он был учёным. И приказ был отчётливо формулирован в категориях безопасности. Он кивнул, разочарованный.

Санитары двинулись к Розе, чтобы отстегнуть её. Но в этот момент она поняла кое-что важное. Она была не «непредсказуемым фактором». Она была сенсором. И её реакция была предсказуема. Она реагировала на давление, на вторжение. Так же, как «Праксис» отреагировал на её кровь.

Она подняла голову и, глядя прямо на Сорокину через стекло, сказала чётко и громко:

– Это не я влияю на ваше оборудование, майор. Это оно влияет на меня. Ваша «критическая инфраструктура» – это агрессивный информационный шум. Мой дар пытается его прочесть. И он не справляется. Если вы хотите стабильных показаний, вам нужно не изолировать меня. Вам нужно изолировать всё остальное.

Она произнесла это с ледяным спокойствием, в котором не было ни капли страха. Только констатация факта, как вчера Волхову. Она видела, как на лице Сорокиной мелькнуло нечто – не гнев, а расчёт. Оценка.

Волхов же замер, глядя на неё с новым, ещё более острым интересом.

– Вы слышите? – обратился он к Сорокиной. – Она не просто субъект. Она диагност. Она может чувствовать сбои в системе, которые не фиксируют наши приборы!

– Или создавать их, – парировала Сорокина, но её тон уже был менее категоричным. Она изучала Розу, как изучала бы новое, сложное оружие с неизвестной областью поражения. – Достаточно на сегодня. Верните её. Но, профессор, я хочу ваш анализ этих… «взаимодействий» на столе к 18:00.

Розу отстегнули и повели обратно. Когда они проходили мимо поста охраны, она увидела Кирилла Соколова. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на процедуру отстраненно. Их взгляды встретились на секунду. И в его глазах, в этой глубине усталого асфальта, она прочла нечто новое – не извинение и не предупреждение. Одобрение. Он видел, как она дала отпор. И это ему понравилось.

Вернувшись в свою камеру, Роза села на кровать. Её руки слегка дрожали от выброса адреналина, но внутри царила странная, холодная ясность. Она только что сделала два открытия:

1. Её изменённый дар делал её гиперчувствительной не только к древним текстам, но и к современному информационному полю, особенно к тому, что было насыщенно намерением (контроль, наблюдение, анализ).

2. Она может использовать это не как слабость, а как аргумент. Как рычаг.

Волхов видел в ней ключ к тайне. Сорокина – угрозу стабильности. А она… она начинала видеть в себе нечто третье. Интерфейс. Точку пересечения двух враждующих парадигм – магии и науки, хаоса и контроля.

За дверью послышались шаги санитаров, не тяжёлые. Лёгкие, быстрые. Остановились у её двери. Щёлкнул замок, и в камеру вошёл Кирилл Соколов. В руках у него был планшет.

– Допрос по инциденту, – сухо сказал он, но дверь за ним закрылась не до конца. – Нужно зафиксировать вашу субъективную оценку произошедшего.

Он сел на единственный стул, отведя взгляд от камеры наблюдения в углу. И, пока он формально спрашивал о её ощущениях во время теста, его палец незаметно провёл по экрану планшета, показывая ей не отчёт, а простую схему бункера. На ней был отмечен один коридор и комната. Подпись: «Архив. Дело Соколовой А.К.».

Он ничего не сказал. Просто показал. И посмотрел на неё. Вопрос висел в воздухе, густом от невысказанного.

Роза медленно кивнула. Она поняла. Его «допрос» был ширмой. А карта – первым шагом в их тайную сделку. Она отдала ему свою кровь и боль как доказательство своих способностей. Теперь он показывал ей свою цель. И предлагал путь.

Тень прошлого отступила перед лицом опасного, но ясного будущего. Игра по-настоящему началась.

ГЛАВА 5

БУНКЕР

План был хрупким, как паутина, и держался на двух столпах: распорядке «Лилит» и человеческой беспечности.

Кирилл объяснил ей всё за те пять минут «допроса», пока его тело блокировало обзор камере, а палец рисовал схемы на планшете.

– Архив уровня «Дельта» – цифровой. Физические дела, если они есть, в хранилище на уровне минус семь. Доступ – по двум ключам: биометрика дежурного архивариуса и одноразовый код с планшета Сорокиной или Волхова. Дежурный – старый контуженый прапорщик Михалыч. Он засыпает с 03:15 до 03:45. Ровно. Каждую ночь. У него на шее – чип-пропуск. – Он посмотрел на Розу. – Твоя задача – получить у него этот чип на пятнадцать минут. Без насилия. Он не должен ничего заподозрить.

– Как? – спросила Роза. – Я не агент-призрак.

– Ты – аномалия, – без тени иронии сказал Кирилл. – И Михалыч… он любит поговорить. Особенно о старых делах. О «феноменах». Он считает это сказками для новичков. Развесели его. Заинтересуй. А я в это время подменю запись с камеры в его секторе на петлю. У нас будет окно.

Это было безумием. Но альтернативой было сидеть в камере и ждать, пока её либо разберут на части, либо её изменённый дар выйдет из-под контроля и сделает это за них.

Операцию назначили на следующую ночь. Розу «по протоколу» должны были выводить на прогулку по круговому маршруту в жилом секторе в 03:30. Под предлогом «стабилизации циркадных ритмов». Этим должен был заниматься дежурный медик. Им оказался молодой, вечно невыспавшийся парень, который вёл её, уткнувшись в планшет с игрой.

Когда они проходили мимо коридора, ведущего в архивный блок, Роза внезапно остановилась, прижав руку к виску.

– Всё в порядке? – неохотно оторвался медик от экрана.

– Голова… странный шум, – прошептала она, делая вид, что вот-вот упадёт. – Как… старый телевизор. Идёт отсюда. – Она показала на архивный коридор.

Медик поморщился. «Шум в голове» у аномалий был в списке потенциальных тревожных симптомов, которые нужно было проверять.

– Там только старый Михалыч и его пыльные серверы. Ничего особенного.

– Пожалуйста, – выдавила Роза, делая глаза максимально большими и беспомощными (она тренировалась перед зеркалом). – На минуту. Может, источник… Я должна понять.

Медик вздохнул, поколебался, затем махнул рукой.

– Ладно. Быстро. Но только до поста.

Он проводил её до тяжёлой бронированной двери с табличкой «Архив 7-Д». За пультом сидел тот самый Михалыч – мужчина лет шестидесяти, с обветренным лицом и добродушно-хитрыми глазами старого служаки. Он что-то жевал, глядя в монитор с черно-белым изображением какого-то коридора.

– Михалыч, – сказал медик. – Объект жалуется на помехи. Говорит, отсюда идёт. Разреши на минуту заглянуть, а?

Михалыч обернулся, оценивающе оглядел Розу.

– Объект, говоришь? Новая? – Он хмыкнул. – У нас тут помех не бывает. Экранировано всё. Наверное, у неё в башке своя радиостанция. – Он засмеялся собственному старому, как мир, армейскому юмору.

Роза сделала шаг вперёд, позволяя свету лампы упасть ей прямо в лицо.

– Это не радио, – тихо сказала она. – Это… как эхо. От старых стен. Они много видели. Много помнят.

Михалыч перестал жевать. Его взгляд заинтересованно задержался на ней.

– Эхо, говоришь? – он медленно потёр подбородок. – Ну, насчёт «много видели» – это ты верно подметила. В этих стенах таких, как ты, побывало… – он сделал паузу для драматизма, – штук пять, не меньше. И все со своими «эхами».

Медик заерзал.

– Михалыч, нам нельзя…

– Отставить! – отмахнулся старик. – Дело-то на две минуты. Садись, девочка. Расскажи, что за эхо слышишь.

Это был её шанс. Роза села на краешек стула напротив. Медик, видя, что его не слушают, вздохнул и отошёл к двери, снова уткнувшись в планшет.

– Это не просто звук, – начала Роза, глядя куда-то поверх плеча Михалыча, будто вслушиваясь. – Это… обрывки. Чужая боль. Страх такой густой, что им можно дышать. И тишина после. Пустая, мёртвая тишина. – Она говорила мягко, гипнотически, используя весь свой опыт чтения эмоциональных отпечатков и добавляя к нему то, что почувствовала от «Праксиса». – Как будто кто-то взял и… выключил свет в душе. Навсегда.

Михалыч слушал, и его добродушное выражение медленно сползало с лица, сменяясь чем-то похожим на суеверный трепет. Он видел этих людей – тех, кто «выключился». Он подписывал бумаги на их передачу в другие отделы. Или в морг.

– Была тут одна… – пробормотал он, почти неосознанно. – Девчонка. Лет двадцать назад. Аннушкой звали. Тихая такая. Говорила, чувствует «боль камней». Её сюда привезли после контакта с какой-то шумерской штуковиной. Через два дня… погасла. Как лампочка. – Он покачал головой и, словно чтобы сбросить мрачные мысли, потянулся за термосом с чаем. Шнурок с чипом-пропуском на его шее натянулся, и пластиковая карточка выскользнула из-под рубашки, повиснув на груди.