Миранда Эллис – АРХИВЫ ЗАБВЕНИЯ КНИГА 1: ПРАКСИС (страница 1)
Миранда Эллис
АРХИВЫ ЗАБВЕНИЯ КНИГА 1: ПРАКСИС
ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ
ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ,
Прежде чем вы перевернёте эту страницу, позвольте задать вам вопрос: что остаётся от нас, когда мы уходим?
Пыль на полках? Тени на фотографиях? Строки в чужих дневниках?
Мы живём в мире, где всё стремятся задокументировать, оцифровать, сохранить. Наши слова, наши поступки, наши страхи и мечты. Но что, если существует иное Забвение? Не то, что стирает, а то, что собирает. Не могила, а – Архив.
Представьте, что вы нашли книгу.
Не на полке в магазине. В глухом углу букинистической лавки, в коробке с пометкой «Неразобранное». Кожаный переплёт холоден, будто вобрал в себя мороз забытых зим. Вы открываете её – и видите не текст, а бездонную черноту, которая, кажется, смотрит на вас в ответ.
Что вы сделаете? Закроете? Отнесёте экспертам? Или… прикоснётесь?
История, которую вы держите в руках, началась именно с такого прикосновения.
Это история о тихом отделе редких фондов, где тишина густа, как старый мёд. О свинцовом кейсе и книге, которая не горит, а тлеет изнутри. О девушке, читающей вкус времени, застывший в чернилах. О капитане, чьё молчание громче любого крика. О майоре, для которой весь мир умещается в протокол.
Это история о последнем Архиве. О том, что происходит, когда Забвение просыпается и начинает задавать вопросы. И о цене, которую платит за ответ каждый, кто осмелится его услышать.
Теперь ваша очередь слушать.
Сделайте глубокий вдох. Вслушайтесь в тишину.
Ваше путешествие начинается сейчас.
Добро пожаловать в Архив.
ПРОЛОГ
Тишина в отделе редких фондов была особой. Не пустой, а плотной, вязкой, как старый мёд. Она захватывала звуки: приглушённый скрип дубового паркета, шорох перелистываемой папиросной бумаги, даже собственное дыхание. Это была тишина консервации, призванная замедлить время до почти полной остановки.
И потому, когда её разорвал глухой стук падающего тела, звук показался неестественно громким, наглым, как крик в храме.
Сторож Иван, обходивший галереи с фонариком, чьё пятно света скользило по корешкам веков, нашёл его в секторе средневековых манускриптов. Молодой стажер-палеограф лежал ничком на холодном каменном полу, раскинув руки, будто обнимая что-то невидимое. В его пальцах зажат был обгоревший клочок пергамента, крошечный и хрупкий, как крыло мотылька.
Но не это заставило сердце Ивана екнуться и забиться тревожно, по-стариковски.
Это было лицо. На нём не было ни ужаса, ни боли. Оно было пустым. Совершенно, абсолютно пустым. Будто кто-то взял резинку и стёр с него всё – мысли, воспоминания, само осознание «я». Осталась лишь гладкая маска из плоти, с открытыми, смотрящими в никуда глазами. В них отражалось мерцание фонаря, но не было в них ни искры отклика.
Рядом, на дубовом пюпитре, лежала книга.
Она не горела. Она тлела изнутри, источая слабый, едкий запах озона, горелой кожи и чего-то ещё – сладковатого и тошнотворного, как запах гниющих лилий. Её кожаный переплёт, старый и потёртый, был холодным на ощупь, холоднее камня под ногами. А на развороте, куда смотрели остекеневшие глаза стажера, не было ни строк вычурной готической вязи, ни сияющих сусальным золотом миниатюр.
Там была чернота.Не чернила. Не краска. Бездонная, совершенная чернота, которая, казалось, не поглощала свет фонаря, а пожирала его. Если приглядеться, в её глубине чудилось движение – клубящиеся, как дым, тени, или, может быть, это просто игра больного воображения. От неё исходила лёгкая, едва уловимая вибрация, которую чувствовали не уши, а кости, зубы, корни волос.
Прибывшие через черный ход люди в штатском не задавали вопросов. Их движения были отточенными, безмолвными. Они упаковали книгу в матовый свинцовый кейс с щелчком замков, прозвучавшим как последний гвоздь в крышку гроба. Тело накрыли тканью и вынесли.
Ивану велели забыть. Не «не рассказывать» – именно забыть. И он забыл. На следующее утро он пил чай в своей сторожке и не мог вспомнить, почему у него трясутся руки. Провал в памяти списал на скачок давления.
А книга, получившая в строгом протоколе шифр «ОП-Праксис», легла в герметичную камеру в подвале того же здания, что и библиотека, только много-много глубже. Она перестала быть экспонатом. Она стала вещдоком по делу об уничтожении человеческого разума.
Она ждала. Не следующего читателя. Собеседника. Того, чей ум окажется достаточно крепок, чтобы не разбиться при первом же касании, и достаточно чуток, чтобы услышать тихий, настойчивый зов из самого сердца этой искусственной, ужасающей тишины.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПРИКОСНОВЕНИЕ К БЕЗДНЕ
ГЛАВА 1
РЕСТАВРАТОР
Книги пахли не пылью. Пыль была для дилетантов. Настоящие книги пахли временем. И каждый сорт времени имел свой аромат. Кисловатый запах тления целлюлозы XIX века. Сладковатый, похожий на сухофрукты, дух пергамента эпохи Возрождения. Терпкий, как крепкий чай, аромат советской типографской краски на газетной бумаге.
Роза Мортель вдыхала эту сложную симфонию, склонившись над столом. В луче холодного света от лампы-прищепки лежал пациент – потрёпанный томик стихов Анны Ахматовой, издание 1923 года. Его корешок отходил, страницы пожелтели, но главная рана была на обложке: чей-то неосторожный палец оставил жирное пятно, въевшееся в ткань на десятилетия вперёд.
Процесс был медитативным, почти священным. Кисточка из беличьего волоса, специальный раствор, скальпель, пресс. Но для Розы он всегда состоял из двух частей. Первая – физическая, рутинная, где её руки, тонкие и жилистые, совершали точные, выверенные движения. Вторая…
Вторая начиналась, когда её пальцы, защищённые лишь тончайшими хлопковыми перчатками, касались бумаги.
Она не видела картин. Не слышала голосов. Мир не заливался волшебным светом. Вместо этого на её язык просачивался вкус. Горьковато-тревожный, с нотками дешёвого чая и папиросного дыма – Петроград 1923-го. Слабый отзвук чьего-то восторга, смешанный с подспудным страхом – первое прочтение. И потом – смутное, липкое ощущение пролитого супа, детского плача, бытового раздражения, навсегда впечатавшееся в клетчатку.
Это был её дар. И её проклятие. Тактильная лексикография. Способность через прикосновение считывать эмоциональный и смысловой отпечаток, оставленный на материальном носителе. Не историю предмета в целом, а ту конкретную историю, что была связана с текстом, с его созданием, чтением, бытованием.
Она стерла пятно, укрепила корешок. Книга снова обрела целостность, но её история – горечь, страх, суп – осталась при ней. Роза откинулась на спинку старого кожаного кресла, сняла перчатки и потёрла переносицу. Головная боль, тупая и знакомая, начинала пульсировать в висках. Цена за один сеанс «чтения». Невысокая, в общем-то.
На столе, в стороне от инструментов, лежал официальный бланк с угловым штампом. Срочное предписание. «Экспертиза, установление природы повреждений. ОП-Праксис. Уровень доступа: А». Подпись – неразборчивая, но печать была знакомой по слухам: стилизованная буква «Л» в круге. Проект «Лилит».
Их уже вызывали в библиотеку в прошлый раз, после того инцидента со стажером. Шёпот в коридорах, запечатанный сектор, а потом – ничего. Как будто ничего и не было. Теперь они стучались прямо в дверь её мастерской.
Роза посмотрела на свои руки. Бледные, с тонкими пальцами, идеальными для ювелирной работы. Руки, которые могли почувствовать страх поэтессы и горечь хозяйки, пролившей обед. Что они почувствуют, прикоснувшись к тому, что превратило живого человека в пустую оболочку?
Она не хотела знать. Но бланк с печатью «Лилит» не спрашивал, чего она хочет. Он констатировал факт.
За дверью послышались шаги. Твёрдые, размеренные, не библиотечные. Их было двое.
Роза сделала глубокий вдох, втягивая знакомый запах старой бумаги, клея и времени. Последний глоток обычной жизни.
– Войдите, – сказала она, и её голос прозвучал удивительно спокойно в тишине мастерской.
Дверь открылась без стука. Вошли двое. Мужчина и женщина. В гражданском, но с такой выправкой, что даже библиотечный воздух, казалось, сгустился и выстроился по стойке «смирно».
Женщина шла первой. Средних лет, с гладкой, собранной в тугой пучок каштановой косой. Лицо – не резкое, но лишённое мягкости, будто высеченное из гранита, которому незнакомы понятия сомнения или улыбки. Её глаза, серые и плоские, как галька, обошли комнату, мгновенно занеся в каталог: инструменты, книги, Розу. Оценили. Присвоили категорию.
– Роза Мортель? – Голос был ровным, без тембра, как чтение инструкции. – Я майор Елена Сорокина. Проект «Лилит». Это мой коллега, капитан Кирилл Соколов.
Мужчина – Соколов – остался чуть позади. Высокий, подтянутый, но в его позе читалась не столько готовность к действию, сколько усталость, вросшая в кости. Лицо скуластое, замкнутое. Глаза цвета мокрого асфальта скользнули по Розе, по столу с отреставрированной Ахматовой, и в них мелькнуло что-то – не интерес, не подозрение. Скорее, узнавание. Как будто он видел таких, как она, раньше. И ничего хорошего из этого не вышло.
– Майор, капитан, – кивнула Роза, не вставая. Её спокойствие было щитом. Внутри всё сжалось. – Чем могу служить?
Сорокина жестом, не требующим согласия, указала на грузчика за её спиной, который вкатил в мастерскую тележку со свинцовым кейсом. Тот самый. Кейс размером с небольшую папку, но, судя по тому, как напряглись мышцы у грузчика, весил он непозволительно много для своего объёма.