Мира Ордынская – Огонь времени (страница 2)

Павел Николаевич сел во главе стола, пригласив жестом гостя. Вера заняла место рядом с отцом, напротив Дмитрия. Она почувствовала, как лёгкое волнение пробежало по плечам, но старалась держать осанку прямо, наблюдая за гостем.

– Ну что, Дмитрий Александрович, – начал он, разливая квас, – как вам наш север? После южных степей, поди, прохладно?

– Скорее непривычно, – ответил Дмитрий без особых эмоций. – Здесь даже воздух будто иной – строгий, рассудительный. Не позволяет лишних слов.

– Петербург и сам не любит лишнего, – заметил полковник. – Ни в манерах, ни в мыслях.

– А всё же прекрасен, – задумчиво сказала Вера. – Особенно вечерами, когда не гаснет небо.

Дмитрий посмотрел на неё, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало, и ничего не ответил.

Разговор стал лёгким и тёплым. Говорили о музыке, о дачных балах, о том, что в этом году яблоки особенно сладки. Вера то и дело бросала взгляд на Дмитрия – он слушал больше, чем говорил, но в каждом его слове чувствовалось достоинство и внимание.

Обед прошёл в удивительно лёгкой, почти домашней атмосфере. Часы на стене мягко отмеряли минуты. За столом говорили не о делах – о лете, о Петергофе, о концертах в Летнем саду, о новой выставке художников. Дмитрий рассказывал о своём родовом имении под Ростовом – как старый сад там вновь зацвёл. Удивительно, как с первых минут казалось, что в этом доме давно знают Дмитрия и приняли его с необычайно семейным теплом.

Вера слушала с искренним интересом, изредка задавая вопросы:

– А правда ли, что в Ростове самые ароматные яблоки?

– Возможно, – улыбнулся Дмитрий. – Но, признаться, теперь я начинаю думать, что ароматнее петербургского жасмина ничего нет.

После обеда они перешли в кабинет Павла Николаевича. Окна были распахнуты в сад, где лениво жужжали пчёлы, а лёгкий ветер доносил аромат жасмина и свежескошенной травы. Вера принесла чай и вышла на террасу, оставив отца и поручика обсуждать дела.

Когда часы на стене пробили три, Дмитрий поднялся с кресла:

– Благодарю за приём, но дела не ждут, ваше высокоблагородие.

Павел Николаевич поднялся следом и пожал ему руку:

– Благодарю за службу и за компанию, поручик. Приезжайте ещё в дом Арсеньевых, вам всегда будут рады.

Повернувшись к террасе, он повысил голос:

– Вера, душа моя, Дмитрий Александрович уезжает. Попрощайся с гостем.

Вера робко вошла в кабинет. Дмитрий поклонился полковнику, потом обратился к ней:

– Прощайте, барышня. Я надеюсь, мы ещё увидимся.

– Уверена, что так и будет, – тихо ответила она, чувствуя, как сердце слегка забилось быстрее.

Он склонился и поцеловал её руку – чуть дольше, чем позволяли приличия. Вера ощутила лёгкое тепло его ладони, и внутри что-то дрогнуло, словно мир вокруг замер на мгновение. Дмитрий повернулся, вышел на улицу, сел в экипаж и медленно поехал по гравийной дорожке, оставляя за собой лёгкий запах лошадей и копыт.

Вера осталась на террасе. Ветер слегка колыхал занавеси, над садом лениво гудели пчёлы, а аромат жасмина обволакивал лёгкий трепет её души. Она смотрела, как экипаж медленно скрывается за поворотом.

Солнце давно скрылось за садом, и небо над Пулковскими высотами затянулось мягким жемчужным светом – таким бывает только в петербургские белые ночи. В гостиной Арсеньевых горела лампа с матовым абажуром. На столике стояли фарфоровый чайник, чашки с тонким позолоченным краем и блюдо с вишнёвым вареньем. Павел Николаевич сидел в кресле у окна, держа в руках вечернюю газету, а напротив, в полумраке, Вера что-то вышивала на пяльцах.

Он отложил газету, снял очки и с лёгкой улыбкой посмотрел на дочь:

– Ты сегодня необычайно тиха, доченька. Утомил обед?

– Нет, что вы, папенька, – ответила она, опуская взгляд на вышивку. – Просто день выдался какой-то… особенный.

– Особенный? – приподнял он брови. – Хм, не иначе из-за нашего гостя?

Вера слегка покраснела, но ответила спокойно:

– Дмитрий Александрович показался мне человеком очень благородным. Не каждому нынче свойственно говорить с таким тактом.

– Верно замечено, – кивнул полковник. – Хорошая выправка, без позы. Впрочем, южане всегда бывают порывисты, но в нём – удивительное спокойствие. Видно, служба закалила.

Он помолчал, наливая себе чай. Пар поднимался лёгким облачком, смешиваясь с запахом липы, проникавшим из сада.

– Сегодня, – сказал он уже мягче, – ты необычайно напомнила мне мать. Она так же умела слушать, не перебивая. Смотришь – и будто всё понимаешь без слов.

Вера улыбнулась светло, с благодарностью:

– Мне бы хотелось быть похожей на неё, папенька.

– Ты и есть, – ответил он негромко. – Та же ясность, то же сердце. Только… – он вздохнул – время другое. Теперь барышни рано взрослеют.

Он взглянул в окно, где на фоне серебристого неба чернели силуэты деревьев.

– Ночь, а всё светло. Кажется, будто и день не кончается. Как жизнь в старом доме: всё течёт, а ты и не замечаешь, как минул год.

Вера отложила пяльцы и подошла к окну.

– А ведь хорошо, что день не кончается, – сказала она. – Пусть бы так было всегда: сад, запах лип, вы – и никаких рабочих вестей из города, как в детстве.

Полковник улыбнулся, положив ладонь ей на руку:

– Ты мечтательница, как и мать твоя. Но мир редко слушает мечтателей. Однако – пусть хоть эта ночь будет такой, как ты сказала.

Они замолчали. В саду где-то далеко мелькнул огонёк – может, фонарь у ворот, где стояла повозка Дмитрия днём. Вера смотрела на него долго, словно пытаясь уловить нечто невидимое – предчувствие, лёгкое, как дыхание ветра. Полковник тем временем снова взял газету, но не открыл её – просто держал, глядя в окно поверх очков.

– Знаешь, – сказал он тихо, – думаю, нам стоит поехать завтра к Орловым. Будет бал, да и людям показаться не вредно. Ты ведь давно не танцевала.

Она чуть улыбнулась:

– Если вы прикажете, папенька, поедем.

– Это не приказ, – мягко ответил он. – Это отцовская просьба. Пусть музыка и смех хоть на один вечер заглушат все эти тревожные разговоры.

Он поднял чашку, сделал глоток и с лёгким вздохом произнёс.

Вера не ответила. Она всё ещё смотрела в окно, где медленно гасла белая ночь.

2

Следующий день выдался душным и странно тихим. Утреннее солнце стояло в дымке, и даже птицы в саду словно пели осторожнее. Дом Арсеньевых был тих, как бывает тихо в тех домах, где всё подчинено размеру и привычке.

Павел Николаевич сидел в своём кабинете за массивным дубовым столом, перебирая письма и бумаги – старые рапорты, личные записки, отчёты, давно не имеющие смысла, но всё ещё аккуратно разложенные по стопкам. Вера стояла у окна в гостиной, раздвинув тяжёлые шторы, и думала о предстоящем бале: утренний свет ложился на её плечи, делая волосы похожими на тонкие нити золота. В саду звенели пчёлы, и жизнь шла своим чередом.

Тишину нарушил внезапный стук копыт за окнами, затем – короткий звонок у ворот.

Через минуту в кабинет вбежал слуга, взволнованный и запыхавшийся:

– Поручик Вяземский прибыл, ваше высокоблагородие. Говорит, по важному делу.

Павел Николаевич поднялся:

– Просите, – коротко сказал он и вышел в гостиную.

Дверь открылась, и на пороге появился Дмитрий. Он был всё тот же – высокий, подтянутый, с открытым взглядом, но теперь его лицо выглядело осунувшимся, глаза тревожными. Он снял фуражку и сделал шаг вперёд.

– Что случилось, поручик? – спросил Арсеньев спокойно, но в его голосе слышалась та особая твердость, которая всегда появлялась, когда он предчувствовал беду.

Дмитрий сделал вдох, словно собираясь с силами:

– Сегодня утром объявлено: Германия предъявила Российской Империи ультиматум. Война, ваше высокоблагородие. Вам приказано явиться в штаб.

Слова повисли в воздухе, как удар колокола. Вера, сидевшая в кресле, медленно поднялась, уронив пяльца. В её глазах мелькнул испуг, но она сдержалась.

Полковник не проявил ни удивления, ни тревоги – только выпрямился ещё больше:

– Вот и пришёл час, – тихо сказал он. – Значит, началось.

Он подошёл к Дмитрию и протянул руку: