Мира Ордынская – Красная метель (страница 2)

Он оказался прав. Его арестовали ранним декабрьским утром, не дав даже обуться. Трое в кожанках, с револьверами на ремнях, заговорили резко и быстро. Мать запнулась на пороге, Ольга стояла в дверях и видела, как его выводят. Он только успел обернуться и сказать ей: «Береги маму».

Через два дня его нашли – в канаве за городом, с перетянутыми верёвкой руками. Кто сообщил Ольге – она так и не узнала: на дверь постучал незнакомец, шёпотом сказал адрес и исчез в темноте. Она вышла ночью, в снег и ветер, когда город был пуст. Шла долго, проваливаясь по колено в сугробы, пока не увидела силуэт. Он лежал на спине, лицо было бледным, как снег, только на виске темнело пятно крови. Казалось, он просто спит – как спал по воскресеньям, когда не было службы.

Ольга упала на колени рядом. Слёзы полились градом. Тогда она закрыла ему глаза и прошептала:

– Папенька… простите меня.

Своими руками она перетянула его шарфом, чтобы скрыть раны, и на старых саночках, найденных на обочине, довезла тело до кладбища. Копала землю ломом и лопатой, взятой у сторожа, который притворился, что ничего не видит. Он помог ей молча, без вопросов, и ушёл так же, как пришёл. Хоронила она отца при лунном свете. Без священника. Без отпевания. Без прощального слова.

Только один крест, сколоченный наспех, и снег, который тихо падал на свежую могилу.

Старший брат – её гордость. Румяный, высокий, весёлый – он всегда таскал её на каток, смеялся звонко, словно небо над Невой. После гимназии пошёл в юнкера, мечтал о чести и форме. В октябре 1917 он ушёл к белым. Не попрощался. Оставил записку:

"Оля. Позаботься о маме. За нас не переживай – я вернусь, когда всё закончится. Если мы перестанем верить, что Россия может быть другой, тогда зачем вообще жить?"

Она хранит эту записку в коробочке от маминых серёжек. Дошли слухи, что его видели под Псковом, что он был в составе Объединённого отряда Северо-Западной армии. Но точных новостей не было уже много месяцев. Ольга боялась спросить вслух, но иногда ловила себя на страшной мысли: а жив ли он?

3

Ольга поднялась с табуретки и подошла к печке. Подбросила туда щепотку лучины, чтобы разгорелось хоть чуть ярче. Затем вернулась к матери. Она двигалась спокойно, бережно, будто каждый шаг был частью какого-то незримого ритуала – удерживать дом от окончательного разрушения.

Мама слабо улыбнулась:

– Ты так на отца похожа… та же осанка… та же упрямость…

Ольга отвела взгляд. Сердце кольнуло.

– Давайте лучше поужинаем, мама, – мягко сказала она, словно хотела отвести разговор от опасных берегов.

Когда печь чуть ожила, комната наполнилась слабым теплом. Мать, согревшись, задремала, дыхание её стало ровнее. Ольга укрыла её ещё одним платком, тщательно подоткнула края одеяла – так заботливо, что казалось, она удерживает теплом и любовью саму жизнь.

Потом тихо присела у окна. За мутным стеклом стремительно сгущались зимние сумерки: Петроград чернел, словно огромная печатная гравюра. Снег падал густой пеленой, скрывая дворы и разрушенные дома. Вдали иногда хлопали выстрелы – сухо, отрывисто. Город привык. Да и кто теперь удивится чему-либо? Ольга сидела неподвижно, сжав пальцы так, будто удерживала ими собственное дыхание. Где-то в глубине квартиры раздался тихий кашель.

– Девочка… воды бы… тёплой, – прошептала мать, даже не открывая глаз.

Ольга поднялась мгновенно, будто подталкиваемая невидимой силой.

– Сейчас, матушка. Сейчас принесу.

Накинув на плечи старый платок, она взяла пустой кувшин и вышла в подъезд. Дверь закрылась глухим, рыдающим звуком. Двор встретил её тьмой и снегом. Одинокий фонарь отбрасывал на землю тусклый жёлтый круг, по которому кружили тяжёлые снежинки. Всё вокруг казалось заброшенным: разбитая бочка у стены, старые санки, куча мусора, давно слипшаяся с сугробом.

Колонка стояла во дворе через пролёт – облупленная, деревянная, будто из другого времени. Ольга поставила кувшин, нажала на рычаг. Вода потекла тонкой, звенящей струёй – этот звук казался неприлично громким в ночной пустоте.

Она уже собралась уходить, когда вдруг услышала тяжёлый хрип и торопливые, неровные шаги за сараем. Не шаги даже – спотыкание, падение. Потом – тишина.

Ольгу пронзил холод, куда более леденящий, чем ночной ветер. Она оглянулась. Двор был пуст. Но мать лежала дома одна. И если это кто-то опасный… Она поставила кувшин на снег, сжала пальцы в кулаки и, преодолевая страх, подошла к сараю. Дыхание захлебнулось в груди – казалось, его слышит весь мир.

Он пытался подняться – и снова оседал.

– К… чёрту… – выдохнул он и только после этого поднял взгляд.

Ольга отпрянула. Это был Пётр.

– Вы… – голос её сорвался. – Что с вами?

Он попытался улыбнуться – слабой, почти мальчишеской улыбкой.

– Патруль… или кто они теперь… – произнёс сипло. – Мародёры. Я… прогнал… но один всё-таки… достал меня…

Он прижал руку к ране, и кровь выступила меж пальцами. Ольге показалось, что весь мир в этот миг сузился до этого лица, которое утром смотрело на неё ясными серыми глазами.

– Вам нужен врач, – прошептала она.

– Врача… нет, – выдохнул Пётр. – Да и… сами перевяжете. Ничего сложного.

Она качнула головой – в ней боролось слишком многое: память об отце, погибшем, вероятно, от рук красных, и жалость к человеку, лежащему сейчас перед ней.

Пётр увидел это.

– Прошу… – едва слышно произнёс он. В его голосе была такая человеческая, невыносимая просьба, что Ольга не выдержала. Она присела рядом и поддержала его под локоть.

– Вставайте. Быстро. Пока никто не увидел.

– Вы… домой меня тащить будете? – попытался он усмехнуться.

– А куда же ещё? – твёрдо ответила она. – Не на морозе же мне вас перевязывать.

Под её рукой Пётр казался тяжёлым, как свалившийся брус. Но Ольга поднимала его удивительно уверенно – так, будто спасала человека всю свою жизнь.

– Терпите, – сказала она неожиданно властно. – Не смейте падать.

– Командуете… хуже наших сержантов, – выдохнул он сквозь боль.

– Зато слушаетесь лучше.

Пётр поднял взгляд на неё, будто увидел впервые. Снег хрустел под их шагами, а за ними тянулся след – красные пятна, как в немом театре смерти.

В подъезде Ольга почти втащила его внутрь. Её руки дрожали, но она не позволила себе ни звука.

– Тихо. У меня мама хворая.

Пётр кивнул – так, будто это слово имело для него больший вес, чем боль.

– Как ваше имя… – начал он.

Но она резко оборвала:

– Потом… – затем, спустя секунду, тихо сказала: – Ольга.

Она закрыла дверь и повернула ключ в замке. И только тогда осознала, что впервые впустила в дом врага. И впервые – по собственной воле. Ольга быстро работала руками, почти не глядя на Петра. Вода в тазу остыла, бинт был тонким – она разорвала старую простыню на полосы, перевязала рану, как могла. Пётр терпел, лишь слегка морщась, когда кровь снова проступала сквозь ткань.

– Всё, – сказала Ольга, отступая на шаг. – Теперь уходите.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.