Мира Арден – Мы, которых я не знала (страница 19)

Она не поняла тогда, о чём он. Думала, бредит. Погладила его руку, поцеловала в лоб и сказала:

– Тебе бы чай с малиной, дед. Я сейчас.

Он только кивнул, глядя в потолок, словно кого-то там искал.

Умер он тихо, как и жил в последние месяцы. Заснул и не проснулся. Это была суббота. Марта как раз собиралась ехать к нему, когда зазвонил городской. Он ещё стоял в квартире у деда – дед не любил мобильные: "всё излучение, от него голова болит".

– Это соседка ваша. Анна Сергеевна. Я зашла, а он не отвечает. Похоже, всё…– Да, слушаю.

Марта не закричала. Только сказала "спасибо", надела пальто и поехала к дедушке. Без слёз. Пока что.

Похороны прошли так, как он бы и хотел. Без рюмок "за упокой", без речей с дрожащими голосами. Только фото в чёрной рамке, хризантемы и ровный голос священника.

– Не знаю, мам. Думаешь, он что-то оформил?– А что теперь с квартирой-то? – тихо спросила мать, когда все начали расходиться.

– Ну, вообще-то должен был. У него же было всё по полочкам.

Марта не стала говорить, что дед об этом молчал. Ни слова. Только вот эта его фраза – "не спорь с роднёй, живи честно"– теперь звучала всё громче.

Она не знала тогда, сколько силы понадобится, чтобы не просто выполнить его последнюю волю, а выдержать её.

Собрались они в нотариальной конторе – мама, дяди, пара родственников со стороны, да и вдруг. В комнате царила натянутая вежливость, гул моментов между строчек, скрип ручек и тяжелое ожидание. На столе лежал закрытый конверт – с последней волей дедушки.

Нотариус, женщина строгого вида, в очках с тонкой оправой, развернула бумагу прямо перед всеми.

– Завещание Сергея Петровича Иванова, датированное 12 сентября… – Начала она формально, держа взгляд на гостях. – Имущество, а именно: квартира по адресу…, передается внучке, Марте Леонидовне. Остальных наследников – детей – благодарю за заботу, но завещать ничего не хочу.

Зал взорвался негромкими шёпотами. Мама побледнела, скользя глазами по списку: «сыновья, дочь…». Её рот забился словом, но тут же заткнулся.

– Это что – шутка?! – выкрикнул старший дядя, почти вставая со стула. – Как это – всё внучке?! Мы – дети. Мы – близкие родственники! Это что, юридическая ошибка?

– Я просто… – мама опустила голову и покраснела – слова пропадали, как вода в решете.– Ошибки нет. Дедушка распорядился так. Квартира – всё внучке. – Это за что?! – воскликнула мама. – Мы же – его семья. Как можно так… – Олег, не надо повышать голос, – тихонько сказала средний дядя, сдвинув шею. – Нет, дай-ка мне поднять, – ответил Олег. – У нас был договор – он поддержит нас, мы его дети…

Марта чувствовала, как её лицо разгорается. В горле комок, будто её называли чем-то грязным. Но слова не удерживались:

– Он всех вас благодарил… но квартиру передал мне. – Словно повторяла наказ дедушки. – Я знаю, вы не ожидали. Но это его воля.

Огорчение повисло в воздухе, холодное и плотное. Родственники обменивались взглядами, шептались. Было ощущение, что ждут чего-то ещё: "Ах, это вы так к деду относились…".

Мама заплакала, тихо, почти бесшумно. Марта знала – не от горя. От обиды. От унижения. Ближе всех стояла двоюродная тётя, переглядываясь с дядей, будто репетируя, что говорить.

– Мам, – тихо позвал Марта. Но та не слышала.– Так… – сказала она. – Что нам теперь делать? Мы можем… предъявить… – запнулась. – Нет, не надо предъявлять. Завещание – это закон. Можно его оспаривать, – устало сказала нотариус. – Но только с основаниями: психическое состояние деда, давление…

– Сколько ты там ездила к нему в больницу? Сколько ему денег оставляла? – подобрался дядя со всей своей враждебностью. – Это несправедливо.

Марта сглотнула комок. Сердце ёкнуло. Дома она пекла ему пирожки, заботилась вместо всех. А сейчас ощущала себя виноватой: всё ли сделала правильно? Правильно ли вообще так поступать?

Нотариус закрыла папку:

– Мы… мы подумаем, – сказала мама и выждала, до боли протяжно, чтобы никто не перебил. – Спасибо.– Завещание соответствует закону. Это окончательно.

Все вышли. Только нотариус, тихо оперевшись на стол, сказала:

– Сейчас это испытание. Главное – сохраните отношения. Семейный конфликт опаснее денег.

Марта постояла, сцепив руки. Было ощущение, что её все бросили. Руки задрожали. Слезы ждали разрешения, но Марта держалась.

Она поклялась себе: "Я просто буду жить честно. А дальше как получится".

– Так, Марта… давай только честно. Ты ведь знала, да?

Мама сидела напротив, с чашкой в руках, но голос её был совсем не домашний – прокурорский. Они разговаривали на кухне в дедовской квартире, той самой, которую теперь официально записали на неё. Она ещё даже не сменила замки. Всё было по-прежнему: дедов табурет, обшарпанный подоконник, запах лекарств в прихожей. И только документы говорили: теперь это всё – её.

– Ну да, конечно. Просто так взял и оставил тебе всё, а детям – шиш. И ты не догадывалась?– Нет, мама. Я не знала. Он мне ничего не говорил.

Марта отвела взгляд. Было неловко. Обидно. Больно. Как будто она совершила что-то постыдное – но ведь сама ни о чём не просила.

– Ну и что теперь? За это тебе положена квартира?– Я ухаживала за ним. Ты знаешь.

Марта чувствовала, как нарастает этот липкий, давящий ком из вины, страха и растерянности. Хотелось спрятаться под стол, стать опять маленькой. Или, наоборот, крикнуть, выбросить всё, что накопилось.

– Он старый был, Марта! Болел! Кто знает, что у него в голове крутилось? Может, ему кто-то посоветовал…– Я не просила ничего. Он сам…

– Ты думаешь, я ему что-то внушила? – в голосе Марты впервые зазвенел металл. – Серьёзно?

– Я не знаю, что думать. Просто… ты должна понять. Это неправильно. Это несправедливо. Мы, его дети, должны поделить все поровну.

Это слово теперь звучало повсюду. На семейных звонках. В сообщениях от родственников. На встрече с дядей Игорем, который специально заехал "на кофе", но сразу перешёл к делу:

– Ну ты же умная девочка. Понимаешь, что по закону-то, может, и ты права. Но по-человечески… – он делал театральную паузу. – Дед ошибся.

Марта смотрела на него молча. Как в театре, где актёры переговариваются по шаблону.

– Надо делиться, Март. Мы ведь семья. Мы все были близки. Не хочешь делить на всех – отдай хотя бы долю матери. Она же твоя мама. Сколько в тебя вложила…

– Сколько в меня вложила? – переспросила она и почувствовала, как глаза на секунду щиплет. – Правда? А сколько она в него вложила, дядя Игорь?

Он замер.

– Кто его мыл? Кто в больницу таскал еду, подгузники? Кто сидел по три часа в очередях, чтобы выписали льготу на лекарства? Кто?

Он отвёл взгляд. Смущённо.

– Ну, всё равно. Нельзя быть эгоисткой.

Это было последнее слово, которое она могла от него услышать. Эгоистка. Потому что выполнила чужую волю.

Звонки не прекращались. Иногда Марта не брала трубку. Иногда – включала режим полнейшей вежливости: "Спасибо, я подумаю. Да, всё понимаю. Хорошего дня".

Но внутри все кипело. Всё чаще она просыпалась среди ночи: сердце стучит, руки липкие. Будто вот-вот – и рухнет. Ей снился дед, сидящий на краю кровати:

– Не давай им раздавить тебя, слышишь? Не спорь. Просто делай, как считаешь нужным. Ты – молодец.

– Ты сожрала мою часть. Иди, давись в своей квартире!А утром снились слова матери:

Однажды она пришла к матери. Хотела поговорить. Хотела сказать, что, может быть, часть денег отдаст, если это спасёт семью.

Но разговор с порога пошёл не так.

– Ты пришла – потому что совесть замучила?

– Ну, говори. Я слушаю. Ты ведь теперь хозяйка – разрешено говорить.– Я пришла поговорить.

– А как ты думала себя чувствовать, когда отнимаешь у матери наследство?– Мам… – Марта сглотнула. – Мне тяжело. Я не просила этой квартиры. Но я устала чувствовать себя виноватой.

– Он… да что он понимал на старости лет!– Он так решил! Не я! Он!

– А ты – что понимала, когда его бросила?

– Да как ты смеешь…Это была последняя капля. Мама вскочила, замахнулась:

Но Марта не испугалась. Не вжалась в кресло, не съежилась, как обычно. Она просто встала и сказала:

– Я ухожу. Мне не нужно твоё одобрение. И больше не нужно твоё молчаливое осуждение. Я всё делала как могла. А ты – прости, мам – делала, как удобно.

Она ушла, не хлопая дверью.

Тем вечером она нашла в почтовом ящике записку – от дяди Саши: