Минерва Спенсер – Обольстительный пират (страница 5)

Хью смотрел Дафне вслед, пока она не поднялась по ступеням к Лессинг-холлу и не скрылась внутри, после чего воссоздал ее у себя в голове без одежды, как часто делал раньше с другими дамами. Увиденное вызвало у него улыбку и доставило огромное удовольствие, но надменно-снисходительный интеллект в ее льдисто-голубых глазах был еще соблазнительнее, чем прекрасное лицо и стройное тело. Это было глупо, но он всегда питал слабость к женщинам, на которых не действовали его чары (а перед ними, как ему часто говорили, трудно устоять).

Ах да, и еще взгляды, которые он ловил на себе, стоило появиться на поляне. Хью ухмыльнулся. Даже ползая на четвереньках в траве с растрепанными волосами, она не утратила рассудительности – или по крайней мере сумела сделать вид, что это так.

Красивая, умная, холодная и бесстрашная! Разве может быть более интригующее сочетание?

Хью заломил назад шляпу и почесал шрам на виске. Улыбка сползла с его лица при воспоминании о той прогалине. Какого дьявола там творилось? Что-что, а уж на смехотворную историю Малкольма Гастингса он не купился. Что произошло между ними? Хью дорого бы дал за то, чтобы застать разгар скандала, хотя вряд ли Дафне требовалась помощь, судя по кровоточившему носу Гастингса.

Боже милостивый, как она была прекрасна в ярости! Гневный огонь у нее в глазах, когда она перевела взгляд с Гастингса на него, отдался жаром в паху.

Хью помедлил, размышляя над реакцией своего тела. Что же его так возбуждало в этих сдержанных, хладнокровных женщинах в минуты ярости? Он отнес это на счет своей тяги к опасности в целом и к опасным женщинам в частности.

«Она мать детей твоего покойного дяди», – напомнил он себе, но сразу же отмахнулся от этой мысли. Что с того, что она была замужем за Томасом? Он же питал страсть не к одной из своих родных теток. Это должно было его успокоить, но почему-то вызвало в памяти образы чокнутой тети Амелии и чудовищно воинственной тети Летиции. Хью аж передернуло.

«Она делила с Томасом постель». Эту мысль было сложнее игнорировать, и она с лязгом опустилась на все его сладострастные фантазии, словно железная решетка.

– Черт бы ее побрал! – пробормотал Хью. С каких это пор его совесть сделалась такой шумной и упорной – особенно когда речь идет о его увлечениях?

«У нее дети от Томаса».

Мысль о дяде и его молодой жене проскользнула к нему в голову, словно змей-искуситель в райских садах, и полностью утопила распутные картинки. Соблазнительный образ обнаженной Дафны, который он так старательно выстраивал, испарился так же быстро, как самообладание моряка в публичном доме. Хью испытал отвращение от новой непрошеной мысли, пришедшей ему на смену: мысли о его престарелом дядюшке в постели с темпераментным цветущим созданием, которое только что удалилось.

Хью закрыл глаза от этой жуткой фантазии, но было поздно: никогда еще его пыл не угасал так поспешно и окончательно.

Но безжалостному голосу у него в голове было мало. «Ты вернулся, чтобы расплатиться по счетам, а не для того, чтобы снова влезть в долги. Ты должен исполнить свой долг и возвратиться к своим настоящим делам».

О да, настоящие дела. Что ж, вот он здесь, и нет никакого смысла размышлять о других местах и других делах, которыми он не может сейчас заняться.

Хью задвинул подальше угрожающий внутренний голос и повернулся к пестрой компании моряков, заполонившей аккуратно подстриженную лужайку перед Лессинг-холлом.

Какая-то часть его откровенно наслаждалась зрелищем – особенно при мысли о том, в какую ярость пришел бы старый граф, его чопорный накрахмаленный дядя, который боялся всего вульгарного пуще публичного позора в колодках, если бы видел это. Но другая часть Хью – крошечная, которая была британской до глубины души, насколько бы он ни чувствовал себя здесь не в своей тарелке, – стремилась защитить это хрупкое место от перипетий внешнего мира, от таких, как он сам.

Зеленый парк, изящный силуэт старинной усадьбы, дремотная атмосфера вокруг – это был прохладный оазис мира и покоя. В этом мирном зеленом уголке легко было позабыть, что совсем близко такие, как Наполеон Бонапарт, разрушают города во имя насилия и алчности.

Хью принадлежал именно к тому миру, и ни к какому другому.

Ему едва исполнилось двадцать, когда дядя с позором изгнал его из Лессинг-холла. И случилось это восемнадцать лет назад – целая жизнь прошла. Теперь у него было гораздо больше общего с этими человеческими обломками кораблекрушения, расположившимися на нетронутой лужайке, чем с дядей или с любым другим англичанином. Хью смутно помнил покойного графа, но не сомневался, что тот был бы потрясен до глубины души, увидев, каким стал его племянник: ничуть не более цивилизованным, чем берберийские корсары, захватившие его в плен, поработившие и издевавшиеся над ним многие годы.

Томас Редверс пришел бы в ужас, если бы узнал, что его наследник, до того как найти себе место в варварской иерархии Средиземного моря, убивал, сражался и всеми силами пробивал себе дорогу на вершину, пока не занял главенствующее положение.

Старый граф сгорел бы со стыда, если бы знал, что Хью стал Одноглазым Стендишем, загадочным капитаном «Призрака Батавии» и королем пиратов, который захватил больше пиратских галер и потопил французских кораблей, чем кто бы то ни было из флота его величества.

Таков был Хью – не граф и не английский джентльмен. Он и в двадцать лет чувствовал себя здесь не в своей тарелке, определенно не было ему тут места теперь, так что зря вернулся.

Только вот подумал он об этом поздновато.

Хью огляделся в поисках своих юных кузенов: только бы они не пострадали от мерзких шуточек мистера Босвелла! – и увидел их неподалеку вместе с Кемалем; они во все глаза таращились на попугая, которого матросы окрестили Великим Зюйд-Вестом. Зловредная птица выкрикивала непристойности на множестве языков, а мальчики своим заливистым смехом ее поощряли. Хью оставалось благодарить Всевышнего, что попугай почти не говорит по-английски.

Убедившись, что мальчишки не играют с заряженным оружием или хищниками, которые представляют серьезную опасность, Хью поискал глазами Уилла Стендиша, по чьей милости возвратился в Англию после семнадцатилетнего отсутствия.

Белобрысый главный конюх его дяди стоял возле опасно накренившейся горы ящиков и бросал недобрые взгляды на Мартена, старшего помощника Хью. Несмотря на прямой приказ одеться, парень по-прежнему расхаживал в неподобающем виде. Не хотелось бы скандала с его неисправимым помощником и чопорным бывшим слугой.

Впрочем, Уилл – единственный сын управляющего покойного графа Дейвенпорта, всего на несколько месяцев моложе Хью, – не был просто слугой. Его воспитывали с надеждой, что он когда-нибудь займет место отца, чему Уилл сопротивлялся всеми силами. Хью не удивился, узнав, что вместо управляющего его старый друг стал главным конюхом, как всегда мечтал.

Хью и Уилла растили как братьев, несмотря на пропасть между их положением в обществе, но отношения между ними незаметно поменялись, после того как Хью уехал в Итон, а Уилл приступил к обучению у своего отца. К тому времени как Хью с позором выгнали из Оксфорда, они уже не были так близки, как раньше, и все же, когда граф изгнал племянника в Европу, то отправил с ним Уилла в качестве слуги и, пожалуй, няньки, так как молодой человек всегда был более здравомыслящим и уравновешенным, чем его хозяин.

И с тех пор именно Уилл постоянно умолял его вернуться.

И все же сегодня, когда Хью после долгих лет отсутствия подъехал к парадному входу Лессинг-холла, Уилл встретил его холодным оценивающим взглядом, словно незнакомца.

Хью прищурился: Уилл, как всегда, имел раздражающее выражение лица. Похоже, старый друг все эти годы упражнялся в мастерстве выглядеть надменно и бесстрастно. Что ж, пожалуй, это лучше, чем семнадцать лет колесить по свету, пить, кутить и убивать. Хью опустил лорнет, подошел к мужчинам и жестко приказал:

– Мартен, немедленно оденься!

Молодой француз с неохотой удалился, а Хью повернулся к другу:

– Уильям…

Уилл скрестил руки на груди, словно опасался проявления чувств со стороны бывшего друга.

– Да, милорд.

Что-то в учтивом тоне конюха взбесило Хью, он с трудом сдержался, чтобы не взорваться.

– Письма. – Это был не вопрос.

– Они у меня, милорд. – Губы Уилла сложились в ханжескую улыбку, он извлек из кармана жилета два мятых листа бумаги и подал Хью.

Оба письма были короткие, написаны небрежно, с огромным количеством ошибок. В первом говорилось:

«Знаю старому графу ты всегда был по сердцу и он тебе верил, уилл стендиш. Так что придуприждаю увози леди дафну из лессинг-холла, пока с ней и ее мальчишками чиго не приключилось. Ей грозит апасность. Ежели астанится, жизни ей не будет».

Второе письмо гласило:

«Больше придуприждать не буду, уилл стендиш. Ее миласти грозит апасность хуже смерти! Увози ее и подальше вместе с мальчиками. Плохо, плохо ей придется, придуприждаю».

В ушах у Хью зазвенело, и он помахал записками перед носом Уилла.

– Это чье? Это ты писал? – Хью понял, что говорит на пару октав выше обычного, и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. – Я примчался с другого конца света… ради чего?

Уилл выпрямился как жердь и бросил на Хью взгляд, полный чувства собственной правоты, перед которым не устоял бы и святой.