Минерва Спенсер – Баронесса ринга (страница 81)

Похоже, он пришел в себя и кивнул маячившему неподалеку Лоу и слуге, который их впустил, располагающе улыбнулся, несмотря на испорченные зубы, – по словам ее матери, из-за многолетнего употребления черной лакрицы.

– На Святой Елене превосходный кофе, – сказал он по-английски, но с сильным акцентом, потом обратился к Марианне: – Или вы предпочтете le thé?[22]

– Кофе – это чудесно, – ответила она по-французски.

Его улыбка стала шире, и Марианна увидела, что ему приятно ее знание языка.

– Благодарю за то, что доставили нас сюда в целости и сохранности, – произнес Сент-Джон, многозначительно глядя на Лоу.

– Э-э-э… да-да, конечно. Прошу прощения, но у меня еще много важных дел. Я вас оставлю и приду за вами после ужина.

Сент-Джон кивнул, и губернатор вышел, забрав с собой солдата.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласил заключенный.

После ухода Лоу он выглядел не таким спокойным, словно ему проще было играть роль перед врагом, нежели оказаться лицом к лицу с дочерью.

Что ж, вряд ли она могла винить его. Она сама так нервничала, что для этого состояния следовало бы придумать новое слово.

Марианна села на кушетку и удивилась, когда отец устроился рядом. Сент-Джон быстро взглянул на нее, словно проверял, все ли с ней хорошо, и она слегка улыбнулась.

– Ты похожа на меня, – произнес Наполеон, взяв ее ладони в свои, распухшие и на удивление холодные для такого жаркого дня. – Тот же рот, профиль – мы унаследовали это от моего отца.

Он выглядел таким довольным их сходством, что Марианна невольно улыбнулась.

Наполеон протянул руку и коснулся горбинки на ее переносице, заставив герцогиню вздрогнуть.

– Значит, то, что рассказала Дезире, правда: ты занималась боксом, да?

Ее лицо запылало при виде неожиданного восхищения в его взгляде.

– Да, какое-то время. До замужества.

– Как твой отец! – Он засмеялся, но смех быстро перешел во влажный, надсадный кашель, который никак не прекращался.

Марианна встала, собираясь позвать слугу, но он покачал головой и жестом пригласил ее вернуться на место.

С такого близкого расстояния она видела, что кожа его подобна воску, лицо очень бледное, а сам он полноват, – вероятно, от неважного здоровья и отсутствия активности.

Официальной причиной этого визита стало отправленное в Лондон заявление его личного врача о том, что Лоу относится к Бонапарту жестоко и бесчеловечно.

– Приношу свои извинения, – сказал он, откашлявшись и переведя дыхание. – Боюсь, этот климат мне не подходит. – Генерал коротко, горько рассмеялся. – Что ты думаешь о моем доме, Марианна?

Звучание своего имени по-французски всегда удивляло ее – такое мелодичное. По-английски оно звучало просто и незатейливо, вызывая образ розовощеких молочниц.

– Здесь очень красиво, – произнесла она осторожно, – но, пожалуй, довольно… сурово.

– Здесь беспощадно, – сказал он, и это слово подошло как нельзя лучше. Его подбородок напрягся, а в уставших глазах сверкнул гнев. – Каждый день, целыми днями дует ветер. Здесь всегда сыро и промозгло… – Он резко замолчал и натянуто улыбнулся. – Но мы не будем об этом говорить.

Он поморщился, поерзал на кушетке, пытаясь найти более удобное положение, затем повернулся к Сент-Джону.

– Вы здесь из-за О'Миры, так? Он убежден, что я тут подвергаюсь пыткам. Ха! Конечно, как и все прочие обитатели острова, я лишен цивилизованного общества, мне скучно до безумия, а еда непригодна даже для свиней, но в остальном все хорошо.

Син расспрашивал его в подробностях, призывая говорить по-французски, чтобы объяснить все как следует. И пока ее отец разговаривал с ее мужем об условиях содержания, Марианна внимательно рассматривала Наполеона, выискивая в этом незнакомце признаки самой себя.

У нее было почти шесть лет, чтобы привыкнуть к мысли, что она, Марианна Симпсон, выросшая в цирке, на самом деле дочь Наполеона Бонапарта.

И вот теперь она действительно сидит рядом с ним – с Бони, кошмаром Европы, любимцем дьявола, корсиканским извергом. Имелась еще сотня прозвищ, данных ему миром, чтобы иметь возможность высмеивать его и скрывать собственный страх перед этим невзрачным человеком.

Он обаятелен, но до странного напыщен, а глубокие морщины вокруг рта и глаз говорят о том, что он часто страдает от боли, – возможно, постоянно. Ходили грубые шутки. Он, дескать, не смог сесть на коня при Ватерлоо, а уж о том, что его терзают сильные прострелы, было известно всем. Он не старик, но выглядит каким-то истонченным, словно клинок, когда-то острый, который слишком часто шлифовали на точильном камне.

Выпустив ее руку, он тут же прижал свою ладонь к животу и начал мять и массировать его; значит, рассказы о желудочных болях ничуть не преувеличены.

Однако Марианна подозревала, что больше, чем от физического дискомфорта, он страдает от унизительных обстоятельств. В комнате гнетущим туманом стояла тяжесть его краха. Он был первым императором Франции за тысячу лет, а теперь пленник, которому только и оставалось, что стрелять в соседских кур и козлов.

И даже в этом ему отказано.

Они пили превосходный кофе с невкусными булочками и сандвичами, разговаривали о новостях внешнего мира, которые слишком медленно добирались до острова.

Глядя, как беседуют между собой ее муж и отец, возможно, даже начинают немного друг друга уважать, Марианна поняла: это тронуло ее сильнее, чем она могла предположить.

Было болезненно ясно: генерал куда увереннее чувствует себя с мужчинами, что неудивительно, учитывая течение его жизни. Несмотря на частые любовные интрижки, она не считала его ловеласом. Она сомневалась, что это он гонялся за женщинами. Скорее их влекла к нему его властность.

Время, проведенное ею с матерью прошлым летом, оказалось познавательным, хотя особой радости ей это не принесло.

Дезире, знавшая о предстоящем ей путешествии, постаралась донести до Марианны, как мало ее отец уважал женщин, как однажды во всеуслышание объявил, что женщины всего лишь «машины для производства детей». И, виновато глядя на дочь, добавила: «Так его воспитывали».

Эта расхожая точка зрения огорчала герцогиню.

А еще это помогло Марианне понять, как ей повезло с выбором мужа. Ее дочери, если когда-нибудь родятся, вырастут рядом с мужчиной, который будет ценить их самих гораздо больше, чем их способность расширить область влияния фамильной династии.

К тому времени как они допили кофе, Марианна заметила, что отец устал, и пыталась придумать, как дипломатично предложить ему отдохнуть перед обедом, но тут на помощь пришел Сент-Джон.

– Вы не будете сильно возражать, если мы с Марианной прогуляемся? Когда мы ехали сюда, заметили прелестную обзорную площадку, и ей очень захотелось рассмотреть все поближе.

– Разумеется, разумеется! Конечно, надо полюбоваться нашими видами. – Он коротко безрадостно рассмеялся. – В них тут нет недостатка. – Он легонько погладил живот. – Оставлю вас не спеша обследовать наши окрестности, если вы не против. – Он поднес руку Марианны к губам и поцеловал. – Да и я отдохну.

Он позвонил слуге, чтобы тот проводил их, и веки его отяжелели прежде, чем гости успели выйти из комнаты.

– Ты в самом деле увидел какое-то место, куда хочешь сходить? – спросила Марианна, когда Сент-Джон вывел ее из мрачного, унылого дома.

– Нет. Но я подумал, что тебе захочется немного прогуляться и подышать свежим воздухом. Тут есть скамейка рядом с теми странными деревьями. Мы можем там немного посидеть.

– Дом довольно…

– Ужасный? – подхватил Сент-Джон. – Да, это так. Но осмелюсь заметить, что и остальные тут не лучше. Как он упомянул, сырость проникает всюду. А темно в доме по необходимости, чтобы бороться с изнуряющей жарой.

– Я видела крысу рядом с шезлонгом.

Он поморщился:

– Я надеялся, что ты не заметила. Лоу посоветовал нам уйти сразу после ужина. Похоже, вечернее развлечение заключается в том, чтобы после того, как будет убрана посуда, собрать в столовой всех слуг и собак и охотиться на грызунов.

Марианна с широко распахнутыми от удивления глазами повернулась к нему:

– Ты шутишь!

– К сожалению, нет. Поэтому по вечерам ему возвращают ружье.

– Боже праведный!

– Я заметил, что у многих слуг на руках видны следы от укусов.

Марианна содрогнулась. Она не боялась мышей, но крысы… нет уж, у нее нет ни малейшего желания биться насмерть со всякой нечистью.

– Итак, – сказал Сент-Джон.

– Итак?

– Он такой, каким ты его представляла?

Она негромко фыркнула:

– Он был неординарной, совершенно невероятной личностью в течение нескольких десятилетий. Больше никто не может соответствовать его репутации.

Сент-Джон почувствовал облегчение.

– Ты думал, я разочаруюсь?