Минерва Спенсер – Баронесса ринга (страница 32)
– Нет, я имею в виду еще до того, как ты пришел сюда работать.
– Не думаю, что мы встречались раньше.
И это была чистая правда: он не забыл бы такую женщину.
Тут его внимание привлекло какое-то движение сбоку – в руках Джо из ниоткуда появился шестидюймовый нож. Сент-Джон точно знал, что секундой раньше его не было, потому что она разглаживала юбку обеими руками.
Ее пальцы были такими же бледными и тонкими, как и она сама, и двигались почти апатично; нож прокатывался по тыльной стороне ее руки, а затем она его перехватывала ладонью, все кругом, и кругом, и кругом.
Все трое стояли неподвижно, как фигуры в саду скульптур, двигался только нож, мелькая и поблескивая.
– Что ж, – сказала наконец Блейд. – Полагаю, мне пора отыскать Барнабаса и сообщить ему, что завтра я смогу работать. Спокойной ночи.
Стонтон и Марианна тоже пожелали ей спокойной ночи.
Когда дверь за ней закрылась, Марианна обмякла, опершись о туалетный столик; склянки на нем забрякали и зазвенели. Девушка выглядела совершенно разбитой, уголки ее обольстительного рта опустились, выражая ненависть к себе. Когда она подняла взгляд на Стонтона, в ее глазах отражался стыд.
Герцог сразу догадался, что она хочет сказать.
– Несмотря на то, как я себя повела, надеюсь, вы не думаете, что я стану вашей шлю…
– Нет.
Ее глаза сверкнули.
– А почему? Я уверена, вы только об этом и думаете.
– Давайте условимся, Марианна. Вы не будете говорить мне, что думаю
– Хорошо. И о чем же вы думаете?
– Вообще о многом. Моя первая мысль, хотя она может показаться вам недостойной, – мне жаль, что нам помешали.
Она приоткрыла рот и удивленно взглянула на него.
Не мелочно ли с его стороны наслаждаться таким удивленным выражением ее лица? Возможно.
– Но сразу следом появилась вторая: мне жаль, что я утратил контроль над собой.
Изумленный взгляд очаровательных, широко распахнутых глаз быстро сменился насмешливой ухмылкой, которая совсем ей не шла.
– А, да. Лорд Безупречность в столь неподобающем обществе…
Сент-Джон, прищурившись, внимательно смотрел на нее, и под его взглядом щеки ее медленно, как закатное небо, розовели.
– Я никогда не утверждал, что безупречен, – произнес он негромко. – Как уже говорил, мне не чужды естественные желания. Я действительно стремлюсь обуздывать эти порывы, но был бы лжецом и лицемером, если бы не признался, что счел вас привлекательной едва ли не с первой минуты общения.
К его удивлению, Марианна не выглядела польщенной.
– Вас привлекает во мне только новизна, ваша светлость. Женщина-боксер – это странно и необычно, все равно что говорящая кошка.
В ней была новизна, но в то же время и много чего другого: она образованна, умна, остроумна и добра ко всем, кроме них. А еще он видел, как она щедра к усталым подметальщикам улиц, старым сборщикам тряпья и голодным оборванцам.
Марианна Симпсон – тонкая и сложная натура, несмотря на совсем не женский свой труд. Последнее, что ей требовалось – вернее им требовалось, – чтобы он начал расписывать, как сильно ею теперь восхищается.
Она только что предложила ему оправдание его недавнего безрассудного поступка. И да, он мог бы солгать и согласиться, что именно так ее и воспринимает: как нечто новенькое. Подобное признание только укрепило бы ее невысокое мнение об аристократах в целом и герцогах в частности, но в конечном счете это обернулось бы услугой. Ведь между ними никогда ничего не может быть. По крайней мере ничего такого, что могло бы принести пользу ее репутации или его совести.
И даже если это пойдет ей во благо, он не мог сказать, что согласен с ней. Но и обвинение ее отрицать не стал.
– Я подумал, вы должны знать: завтра я на неделю уезжаю. Джеку я уже сказал.
Она прикрыла глаза, давая понять, что услышала, и отвернулась.
– Хорошо. – Марианна схватила с туалетного столика салфетку и повернулась к зеркалу, но тут же сообразила, что грим уже стерла, и бросила салфетку в переполненную корзину для грязного белья.
– Я вернусь в день отъезда в Дувр.
Она резко повернулась лицом к нему и повторила:
– Хорошо. Можете идти.
Тело Сент-Джона отреагировало раньше, чем сознание успело его остановить. Он схватил ее за руку и притянул к себе, а затем прильнул к ее губам.
Она без колебаний открылась ему, и он взял то, что она предлагала, погружаясь в глубину жаркого мягкого рта, и оторвался от нее, только чтобы глотнуть воздуха. Он смотрел в ее полуприкрытые глаза, тяжело дыша, в ярости на себя за то, что сделал именно то, чего всего несколько минут назад поклялся себе никогда больше не делать.
– Ты должна знать, что твое дерзкое, вздорное поведение не злит меня, Марианна, – произнес он голосом, охрипшим от желания. – Оно лишь заставляет меня хотеть тебя еще сильнее.
Он снова крепко поцеловал ее, чтобы подчеркнуть свои слова, и вышел, оставив ее стоять в таком же ошеломлении, какое испытывал сам.
Глава 15
После бурных ласк в гримерной Сент-Джону хотелось оказаться как можно дальше от Марианны Симпсон. Как бы сильно ни старался выбросить из памяти воспоминания о ее поцелуях и теплом теле, перестать думать о ней он не мог.
Конечно, можно нанести визит к любовнице – леди Аланне Гэларт, страстной, чувственной вдове, с которой он встречался вот уже два года, чтобы удовлетворить желание, – но при мысли оказаться в постели с одной женщиной, мечтая при этом о другой, во рту становилось кисло.
Он предпочел Аланне расстояние. Разумеется, расстояние не излечит его полностью от влечения к Марианне, но это лучше, чем проводить пять часов в день рядом с источником искушения.
Стонтон никогда раньше не покидал Англию так надолго, и список дел, обязательных к исполнению до отъезда, рос с каждым днем.
Первым пунктом в списке значился визит к тетушке Джулии и управляющему, Уильяму Тэлботу, которые жили в Вортаме, фамильной резиденции Стонтонов. Дома он, конечно, увидит и мать, а вот она вряд ли его заметит.
Тэлбот работал еще на отца Сент-Джона и знал обо всех его восьми имениях столько же, сколько сам герцог.
Сначала он планировал сообщить Тэлботу то же, что и всем остальным: якобы уезжает в Северную Америку. Но, подумав хорошенько, решил, что Тэлбот – один из трех его служащих (кроме камердинера Фелпса и секретаря Джона Морланда), кто должен знать, куда он в действительности едет и зачем. В конце концов, это путешествие наверняка сопряжено с опасностями. Если он погибнет, Тэлботу придется принять меры, чтобы отыскать Бена, если это вообще возможно, или известить обо всем следующего в очереди на титул, кузена Уэндалла.
Зато его тетушке Джулии не нужно знать о его настоящих планах.
Сейчас, глядя на нее в последнее утро своего визита, он чувствовал странное стеснение в груди. Она была ему очень дорога.
Единственная сестра его отца, когда-то, до оспы, она была прелестна. Даже сейчас, на седьмом десятке, со следами болезни на лице, она все еще оставалась красивой. Но с тех пор, как в прошлом году до нее дошли вести о смерти Бенджамина, ее здоровье и внешний вид приобрели опасную хрупкость. Ей и так пришлось много страдать в жизни: смерть мужа, когда ей было всего двадцать три, два мертворожденных ребенка и выкидыш, смерть старшего брата, старшего племянника и младшей племянницы (девочки, носившей ее имя) от той самой болезни, которая оставила на ее лице отметины.
Нет, Син не мог добавить ей горестей и тревог, рассказав, что подвергает опасности свою жизнь, решив вступить в схватку с предателем, моральными принципами которого и наперсток не заполнить. Не хотел он ей пока рассказывать и о Бене, так как до конца не верил словам Стрикленда. Будет слишком жестоко зародить в ней надежду, чтобы потом ее уничтожить.
– Но, милый, как можно думать о поездке в Америку вот сейчас? – уже не в первый раз за прошедшие пять дней спрашивала леди Джулия, когда они сели завтракать в день его отъезда.
Нельзя сказать, что тетушка ела: скорее бесцельно макала кусочек сухого тоста в слабый чай.
– Пора съездить, тетя. Никто там не был со времен последней поездки отца в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году, а с тех пор прошло уже столько лет…
Она отодвинула чашку с чаем и тост, который так и не съела.
– Я бы поела овсянки, – сказала она своему любимому лакею Чарлзу, который всегда находился рядом с ней.
– Сейчас принесу, миледи. – Чарлз поклонился и неслышно, благодаря войлочным туфлям, которые носили все домашние слуги, вышел из комнаты.
Сент-Джон поморщился. Если тетя захотела овсянки, это дурной знак.
– Америка – такое опасное место, мой мальчик, – взволнованно произнесла она, придвинула чашку обратно и принялась крутить в руках.
Это еще один дурной знак.
– Я видела статьи в газетах: там идет война, дорогой!
Сент-Джон накрыл ладонью ее ручки; косточки у нее были хрупкие, как у птички.
В мозгу вспыхнуло воспоминание – руки Марианны Симпсон. Не намного больше, чем тетины, но зато более сильные и умелые. Он ощущал эти руки на своем теле, эти пальцы впивались в его бедра…
Сент-Джон спохватился и прогнал непрошеный образ. Разумеется, ненадолго, но он будет стараться.