Милош Урбан – Семь храмов (страница 57)
— Она не имела права обманывать меня.
— Розета? Как девушка, которая вас очаровала, разумеется, нет. Как жертва современной эпохи — да. Это маленькое предательство поможет ее мести и проторит дорогу восстановлению истины. Таково желание братства, и я надеюсь, очень скоро вы также станете желать этого.
— Что я говорил на этом самом чердаке?
— Вы бредили, однако сведения, которые нас больше всего занимали, все-таки сообщили. Вы продолжили рассказ, который не закончили в прошлый раз. Вацлав Газембурк, бывший уштецкий гетман и приближенный Карла, одним печальным утром 1377 года направился во вновь построенный храм при монастыре августинцев, только что посвященный Карлу Великому и Деве Марии, чтобы лично присмотреть там за вырезыванием на камне ритуальных знаков так называемого Святокарловского братства, что было основано им вместе с тремя благородными друзьями. В тот день там же объявился император, хотя его визит в эти места не был запланирован заранее — он намеревался почтить своим присутствием Святой Аполлинарий. Когда же император посетил Карлов и застал там на чердаке двоих мастеровых с их господином, которые выбивали на камне семь призраков ночи, он расценил это как осквернение святыни и наутро приказал повесить всех троих. Символы братства были разбиты. Весь чердак перестроили заново, храм вторично освятили. Единственное, что осталось на крыше — это водостоки, которые спустя сорок лет уничтожили гуситы. Я всю жизнь изучал наши семейные хроники, пытаясь понять, отчего Вацлав Газембурк лишился королевской милости и своей благородной головы, а узнал это от вас, чудесного дитяти, умеющего видеть прошлое.
Именно вы объяснили мне, что это было нелепым недоразумением и несчастным стечением обстоятельств. У истории свои игры. Даже такой прозорливый монарх, как Карл, тоже совершал ошибки. Семь каменных чудищ, заключенных внутри круга с молотком, должны были стеречь этот и шесть других храмов. Как вам известно, чудища на готических соборах чаще всего играют самую простую роль: отводят с крыш воду. Однако вид ухмыляющихся горгон и насупленных грифонов был придан им не из соображений целесообразности, а для того, чтобы они обрели охранительную мощь.
Мой предок был казнен, император Карл горько пожалел о своем опрометчивом поступке, жизнь пошла дальше. Главным храмом, под кровлей которого чуть позже появятся новые ритуальные символы и который даст имя новому братству, тремя оставшимися гетманами была избрана часовня на Скотном рынке. Во времена Вацлава IV возникло Братство Тела Господня, возникло, дабы оберегать храмы Нового Города и карать того, кто поднимет на них руку.
Он умолк в ожидании моего ответа.
Я молчал, мои уста замкнул ужас — я боялся его, братства, самого себя. Я молчал, опасаясь издать хотя бы звук, несмотря на то, что несказанные слова жгли мне язык. Я закрыл глаза и попытался проглотить эти слова, но пищевод не захотел принять их, они застряли в горле, точно рыбья кость, и невыносимо кололи меня. И тогда я откашлялся и изверг их из себя в приступе сомнений и несогласия. Но это оказались слова одобрения. Матиаш Гмюнд не ошибался. Наконец-то мне был ниспослан учитель.
XXIV
Шагаю.
В родную тяжелую пыль я погружаю ступни.
Идти — только об этом я думаю.
С вами — об этом мечтаю.
Меня точно вели на казнь — так это по крайней мере выглядело. Рыцарь из Любека шагал рядом со мной и молчал. Нас будто связывали невидимые узы. Прунслик держался позади и насвистывал. Возможно, он следил за каждым моим движением, а возможно, и бровью бы не повел, попытайся я сбежать.
Месяц поссорился с ночью, хотя и должен был нынче праздновать полнолуние; темнота казалась еще более бездонной, чем обычно. Я не узнавал знакомых улиц, из фонарей горел примерно каждый пятый. Я спотыкался о булыжники, вывороченные из мостовых, и дважды наверняка упал бы, если бы не Гмюнд, который вовремя меня подхватывал. Сам он с поразительной ловкостью обходил опасные места, как будто зная, где именно поджидают пешеходов такие ловушки. Мы никого не встретили, мимо нас не проехала ни одна машина. Да она бы и не смогла — дороги перестали уже быть таковыми. Посреди одной из улиц, кажется, Катержинской, появился черный курган, выше человеческого роста; от него воняло гарью.
Его пылающая вершина дымилась; сквозь бока, обмазанные глиной и обложенные деревом и листвой, просвечивало оранжевое пламя. Я не знал, зачем он здесь, и не осмелился спросить об этом, однако именно так я всегда представлял себе угольный кабан — костер для изготовления древесного угля. От едкого дыма у меня слезились глаза. К счастью, дул ветер, который быстро относил его в сторону. Один раз вдалеке взвизгнули тормоза, потом за темным домом, мимо которого мы проходили, взвыла — и тут же смолкла — сирена кареты «скорой помощи». Когда мы оказались возле здания полицейского управления, под ногами захрустело стекло. И стекла этого было много. Я присмотрелся. В здании не светилось ни одно окно. Только на стене у главного подъезда, дверь которого, к моему удивлению, была настежь распахнута, пылал факел. Дорога до Карлова заняла у нас не больше получаса.
На проспекте было тихо, на тротуарах — ни единой живой души. Уличное освещение здесь не работало — или же его кто-то отключил. Светились только некоторые окна жилых домов, а на улице царила тьма. Я вытянул перед собой руку и разглядел ее белые очертания, но дальше все тонуло в холодной черноте. Высоко над нами из нее выступали три купола храма. На фоне зеленовато сиявшего под холмом города они казались вырезанными из золотой бумаги — этакий сувенир с Востока, открытка «Стамбул ночью». Храм скоро получит свою первозданную крышу: три шатровые иглы, в три раза более высокие, чем само здание. Их будет видно даже с Градчан.
Здесь стояла группа людей; они топтались на морозе, словно ожидая чего-то. Их бледные лица выступали из тьмы, при любом движении они то исчезали, то появлялись снова. Собравшихся было много; мне показалось, что ждут они именно нас. Кто-то подошел к Гмюнду, взял его за локоть и отвел в сторонку. Я почти ничего не видел, до меня долетал лишь шепот, в котором звучали нотки несогласия. Говорила женщина — приглушенным голосом. Потом она шагнула ко мне — во всяком случае, такое у меня создалось впечатление — но ее заслонил массивный силуэт в шляпе. Опять раздались взволнованные голоса, а затем этот крупный человек все же позволил ей пройти.
Она приблизилась, причем настолько, что и в темноте я узнал ее. Это была та, вторая Розета, стройная молодая женщина с продолговатым лицом, запавшими щеками и беспокойными глазами. Глаза полнились той же тьмой, из которой выступало ее лицо, так что оно казалось белой маской, висящей в темной комнате.
— К храму, — велела маска сурово, и я двинулся вперед. Я ясно различал светлое пятно ее сжатой ладони и размышлял, что же кроется внутри.
Ограда вокруг территории Карлова исчезла, я понял это, когда мы вошли в парк в том месте, где никогда не было калитки. Под стеной пресбитерия, где горели в железных подставках два факела, Розета остановила меня. В глаза мне глянуло дуло моего собственного пистолета.
Я был уверен, что она вот-вот нажмет на курок. И она сделала это — за секунду до того, как у меня подломились колени. В тишине раздался металлический щелчок, и я рухнул как подкошенный. Но я продолжал жить. Она склонилась надо мной и показала свою вторую руку. Там была непочатая обойма. Розета вставила ее в пистолет и вернула мне оружие. Потом она подхватила меня под мышки и помогла встать. Она сказала:
— Ты видел меня обнаженной, я обязана была наказать тебя.
— Но это же была ловушка!
Она погладила меня по лицу.
— Я знаю, что ты не виноват. В ином случае ты умер бы нынче вечером вместе с Загиром. Пора бы ему уже быть здесь.
В мою сведенную судорогой ладонь через металл пистолета перешло тепло ее тела; я сунул оружие в нагрудный карман. Оно не мешало мне. Оно согревало, словно подаренный медальон. Девушка отвернулась и поглядела в сторону темного Нусельского моста. И тут же ее лицо осветили отблески фар. Она приветливо улыбалась. На голове у нее я заметил капюшон монашеской рясы. Одеяние украшала нагрудная эмблема, вышитая серебряной нитью: обруч и молоток.
Свет пробивался сквозь густую темень, два белых конуса превратили устье моста в театральную сцену. Мне хватило нескольких секунд, чтобы оглядеть тех, кто собрался на ней. Они стояли полукругом — сорок незнакомцев, одетых так же, как Розета, все — с капюшонами на головах, однако некоторые лица мне удалось-таки рассмотреть. Я узнал Гмюнда, самого огромного из заговорщиков, и безуспешно поискал взглядом его вечного спутника. Еще я увидел учителя Нетршеска, который не следил за приближающимся автомобилем, а с грустной улыбкой смотрел на храм: близорукие глаза старика словно пытались разглядеть среди теней, отбрасываемых каменными столбами, самого талантливого из его учеников. Улыбка Нетршеска была виноватой и не походила на те, что мы привыкли видеть на лицах пожилых людей.