Милош Урбан – Семь храмов (страница 46)

— Что вы! Однако же не удивляйтесь моей опасливости. Вы хотите получить от меня информацию, но сами ничего мне не объясняете. Говорите, вы против насилия? Но за что же вы?

— Считайте меня неким служителем.

— Я на это не поймаюсь. Вы пользуетесь большим влиянием, возможно, у вас есть даже какая-то власть, вы умеете привлекать на свою сторону людей и иногда, я в этом уверен, прибегаете к недозволенным методам. Не сердитесь, но я сильно подозреваю, что вы уже довольно долго платите чиновникам в муниципалитете, а возможно, и полицейским. Как мне ни неприятно, я должен был вам это сказать.

— Ничего, вы правы, несколько человек я действительно подкупил. Это слабаки, сильных купить нельзя. Их приходится обманывать.

— Ценю вашу откровенность. И отвечу вам тем же: вы разочаровали меня.

— Бросьте! Неужели у вас были иллюзии на наш счет?

— Вы удивитесь, но были. В отношении Прунслика — нет, это сумасброд, почти буйнопомешанный, но вот о вас я до вчерашнего дня был лучшего мнения.

— Что ж, очень жаль, — сказал великан, пожав плечами. Потом он ехидно улыбнулся: — Я понимаю, что вы хотите выведать обо мне как можно больше, особенно теперь, когда вас взяли обратно в полицию. Должны же вы знать, с кем имеете дело. Что ж, повторяю: я — всего лишь тот, кто служит, и этого пока с вас достаточно.

— Служите — чему?

Его взгляд стал серьезным.

— Я понимаю ваше разочарование, и ваш идеализм мне по сердцу. Поймите, однако, что у меня тоже есть идеалы, да, они есть и у грешников. Возможно, они недостижимы, но, как вы увидите собственными глазами, услышите собственными ушами… а возможно, и испытаете на собственной шкуре, я делаю все ради того, чтобы хотя бы приблизиться к ним.

— Итак, вы фанатик.

— Это слово не кажется мне обидным.

— Фанатизм смертельно опасен.

— А вы умеете распознавать его? Впрочем, я не спорю: фанатизм и впрямь опасен, и против него следует защищаться — непременно защищаться. Однако внимание: такая защита тоже может принять фанатичные формы. Будет ли она и после этого справедливой? Я думаю, да.

— Вы, конечно же, намекаете, что ваши действия — это фанатичная защита определенных ценностей.

— Можно и так сказать. Однако я полагаю, что, например, Олеярж определил бы это иначе.

— Если я правильно понимаю, цель в который уже раз оправдывает средства. Вы действительно верите, что ради высшей цели можно идти на любую подлость?

— Не верь я в это, я ни за что не совершил бы некоторых поступков. Хотя я и считаю, что речь идет о защите, пострадавшему мои действия могут показаться подлыми. Тут мы с вами не договоримся. Я не демократ, я не умею договариваться со всеми без исключения.

— Вы не демократ? Не советую говорить это вслух.

— Почему? Нынче такое не в моде?

— А кто же вы?

— Я уже ответил — служитель. Хотя в ваших глазах, Кветослав, я куда более романтичен: ведь я кажусь вам загадочным чужеземцем.

— Верно. Но у меня появилось неприятное чувство, что мои иллюзии потихоньку рушатся. Загадочный чужеземец — как в плохом кино. А это ваше Семихрамье — оно тоже оттуда? Что это, собственно, такое?

— Слово «Семихрамье» обладает сотней смыслов.

— И какой же первый из этой сотни?

— Способ мышления.

— Такой банальности я от вас не ожидал.

— Это очень верная банальность.

— И мне надо постичь этот способ мышления?

— Да, видите, как все просто.

— Я должен перестать прислушиваться к голосу разума и перейти на вашу сторону?

Гмюнд рассмеялся.

— Именно ваш разум и приведет вас к нам — разум и чувства. Вот увидите. Вообще-то… вы и так уже одной ногой на нашей стороне.

— Значит, вам известны обо мне такие вещи, о которых я и сам не догадываюсь. Но вдруг вы ошибаетесь?

— Не ошибаюсь.

— А если я вас обману?

— Вы хотите меня обмануть?

— Нет, конечно. Но если у меня не будет выбора? Я ваш должник, господин рыцарь, и все же наступит минута, когда моя совесть сама, вне зависимости от меня, выступит против вас и ваших подозрительных замыслов. Я не желаю этого, но уверен, что будет именно так.

— Я тоже. Интересная выйдет встреча.

— И опасная?

— Не исключено. Но разве вас не привлекает опасность?

— Нисколько. Я не ищу приключений на свою голову.

— Значит, наверх вы со мной не подниметесь?

— Куда наверх?

— Я хочу вместе с вами оказаться между небом и землей. На чердаке, под куполом.

— Еще чего! Что мне там делать?

— Тоже, что вчера здесь. Вы заглянули бы… туда, куда иногда смотрите. А я бы вас слушал.

— Не пойдет. С этим покончено. Потом мне бывает плохо. Кроме того, я боюсь высоты.

— Неужели? А в тот раз, когда мчались по лестнице Святого Аполлинария, выходит, не боялись?

— Откуда вы об этом узнали?

— Откуда? От Олеяржа.

— А может, вы сами были там тогда? Или хотя бы Прунслик?

— Сменим тему. Вы спросили про Семихрамье. Мне нравится, что оно вас интересует, это хороший знак. Что бы вы хотели узнать?

— Это семь готических храмов, да?

— Если упрощенно, то да — это семь готических храмов.

— Главные — Карлов и Штепан, верно?

— Главные? Я бы так не сказал. Это просто две седьмых.

— А еще какие? Аполлинарий и Эммаус, Слуп и… Екатерина.

— Совершенно верно.

— Но ведь от Святой Екатерины осталась только башня! Этот храм не имеет с вашей готикой ничего общего.

— Жуткий у него теперь вид, правда?

— Не уходите от ответа. Отчего вы считаете одну башню целым храмом?

— А вам это не по душе?

— Разумеется, мне это не по душе. Такое здание уже не выполняет своей функции.