Милла Коскинен – Генри VII (страница 83)
Тогда, в 1486 году, красиво сошлись особенности генуэзского и английского культурного наследия: обе нации имели сильную склонность к морскому разбою. Случилось так, что генуэзский торговец Джиованни Амброджио да Негрони, прижившийся в Англии, узнал по своим каналам, что в Нидерланды держит путь испанский корабль, нагруженный нелегальными квасцами. Торговец без труда нанял команду английских пиратов, и они перехватили корабль в Канале, а затем притащили его в порт. Вместе с квасцами, разумеется. Но поскольку Негрони был прекрасно в курсе папской монополии, он собирался избежать возможных последствий своего пиратского налета, сдав квасцы в качестве «апостольского сокровища», как принадлежащие церкви, отчехлив себе изрядную долю до этого, потому что на испанском корабле не осталось в живых никого, кто мог бы сказать, сколько там этих квасцов было изначально.
Но никогда не знаешь, где споткнешься! И вот некий «флорентийский торговец», пожелавший остаться для истории инкогнито, проинформировал о случившемся Генри VII. Дело в том, что именно этот торговец был хозяином груза. Утверждая, что в Англии нет закона, запрещавшего торговать квасцами, он обвинил Негрони в пиратстве. Король, которому в 1486 году была нужна вся поддержка, которую он мог получить от папы, передал дело в Рим. Тем не менее, наглый флорентиец был совершенно прав, и легко выиграл дело и у Негрони, и у папы — английский закон не запрещал торговлю квасцами! Правда, будучи человеком не только осведомленным в законах, но и умным, он отблагодарил короля, через которого шла коммуникация с Римом. Генри VII тогда очень убедительно разводил руками в сторону Святейшего престола, что человек он на троне новый, и никак не может пойти против законов королевства, хотя всё, чего он хочет — это действовать в интересах матери нашей церкви.
Томас Пенн предполагает, что тем флорентийцем был никто иной как Лодовико делла Фава, и что именно в 1486 году дороги короля и делла Фава пересеклись к обоюдной выгоде вовлеченных сторон. Возможно, это и так. Похоже на то, что делла Фава пользовался довольно высоким доверием со стороны Генри VII, ведь лишь бы с кем такую схему, какую предложили ему в 1504 году, осуществлять не полезешь. Риск нарваться на неприятности при таком папе, как Юлиус II, был слишком велик, если бы хоть одна деталь была упущена.
Король, через делла Фаву, занимает деньги банку Фрескобальди, и сдает им в аренду две каракки,
Излишне говорить, что все детали блестящей операции с квасцами были продуманы не кем иным, как Эдмундом Дадли, знавшим, как нужно делать то, что должно быть сделано.
Принцесса своевольничает
За день до того, как принцу Гарри исполнилось 14 лет, у него появилась возможность самостоятельно одобрить или отвергнуть брак с Катариной Арагонской. Для мальчиков их 14-летие означало начало совершеннолетней жизни, для девочек совершеннолетие начиналось в 12 лет. Нет, никто вовсе не ожидал, что в день 12- или 14-летия они вдруг превратились бы во взрослых людей. Просто эти возрастные границы означали усредненный возраст вхождения в пубертатный период.
Так что 27 июня 1505 года наследник престола провозгласил королевскому совету, что он был обручен с Катариной Арагонской до своего совершеннолетия, и теперь, накануне совершеннолетия, берет это дело в свои руки. И его собственная воля состоит в том, что он отказывается ратифицировать этот брачный договор, и объявляет его аннулированным и утратившим силу. Заявление наследника престола было записано и заверено присутствующими свидетелями: королевским камергером лордом Дюбени, вице-камергером сэром Чарльзом Сомерсетом, королевским секретарем сэром Томасом Разелом, личным камергером принца сэром Генри Марни, и епископом Ричардом Фоксом.
Разумеется, этот документ совершенно не предназначался для объявления на всех перекрестках. Подобные секретные изъявления воли использовались для решения конфликтов между людьми, обличенными более или менее равной властью, и только при определенных обстоятельствах. В частности, когда Анна Бретонская решила в 1501 году выдать за сына Филиппа Красивого и Хуаны Арагонской свою дочь от Луи XII, принцессу Клод, король подписал секретный документ, запрещавший этот брак и повелевавший выдать дочь за её кузена Франциска. Документ должен был быть объявлен в случае необходимости, при определенных обстоятельствах (например, в случае смерти болезненного короля). В случае с заявлением принца Гарри, его намеревались использовать для давления на короля Фердинанда, всё ещё не желавшего выплатить полностью оставшиеся в его руках ⅔ приданого дочери.
Такова была внешняя картина происходящего. А вот то, что одновременно происходило за политическими кулисами, напоминало театральный фарс, который, тем не менее, фарсом вовсе не был. Во-первых, за несколько дней до торжественного аннулирования принцем своего брачного контракта, Генри VII отправил Фердинанду письмо, что брачное соглашение их детей остается в силе. Во-вторых, он вызвал к себе испанского посла, терпеливого и умного де Пуэблу, и долго и со вкусом орал на него с глазу на глаз (но так, чтобы это слышали придворные) о необязательности и прочих грехах Фердинанда. Дело было в пятницу. А в воскресенье де Пуэбла получил от короля из Ричмонда свежайшую дичь, что было знаком высочайшего благоволения. В понедельник де Пуэбла явился к королю выразить свою благодарность, и нашел его абсолютно спокойным и вежливым.
Но не будем забывать о «бедняжке» Катарине, которая и лето 1505 года коротала в Лондоне. Она, надо сказать, де Пуэблу не любила, причем по семейной склонности винить во всех неприятностях евреев (её покойная сестра Изабель сильно подозревала, что безвременная смерть её любимого супруга была Божьей карой за то, что он дал приют евреям, изгнанным его тёщей из Испании). А «не любить» в те (и не только) времена означало также «не доверять», так что в августе 1505 года дипломат буквально наткнулся на ситуацию, чрезвычайно опасную не только для Катарины в частности, но и для европейской политики в целом. Зайдя навестить принцессу, он совершенно случайно столкнулся там с послом от Филиппа Красивого, который прибыл-то официально к Генри VII, но по пути заскочил к Катарине передать привет и свежие сплетни от герцогини Хуаны. Причем, болтовня между послом и принцессой, а также свободные и оживленные комментарии Катарины относительно портрета Маргариты Савойской, который посол вез королю, но не постеснялся показать и Катарине, открыли опытному послу, что подобная коммуникация между принцессой в Дарем Хаусе и её сестрой была регулярной, и что Катарина, с полного благословения своей дуэньи доны Эльвиры, стала видеть себя полноправным игроком в дипломатической игре между королями Англии и Испании, герцогом Бургундии и императором Священной Римской империи.
Собственно, для самой Катарины Арагонской ситуация пошла только на пользу. Она перестала выглядеть убогой сироткой, и излучала уверенность. Тем не менее, де Пуэбла был скорее напуган, чем счастлив. Он привык видеть дочь Фердинанда нервной малявкой, и не понимал, как теперь вести себя с молодой женщиной на пороге 20-летия, ведущей собственноручную переписку с герцогом Филиппом, и готовящую почву для встречи Филиппа, Генри, Маргариты Савойской и герцогини Хуаны в Кале, причем собираясь участвовать в событиях персонально. В результате, ему пришлось ввести принцессу в курс изнанки англо-австрийской дипломатии, и научить её быть менее откровенной. «Умейте скрывать свои мысли и чувства!», — заклинал он её. Надо сказать, что урок этот Катарина запомнила, и запомнила хорошо.
Что касается Генри VII, то он пережил несколько веселых минут после того, как к нему прибыл гонец от Катарины, торжественно сообщающей ему, что она подготовила встречу в Кале, и приложившей собственноручное письмо герцога Филиппа с согласием на эту встречу. Разумеется, он не мог не знать о том, что дипломаты Габсбургов заглядывают в Дарем Хаус. Но, возможно, для него стало сюрпризом, что пугливая как мышь невестка внезапно трансформировалась в дочь своих родителей. Ему это скорее понравилось, чем нет — для такой Катарины в его политике была своя роль. Конечно, в данный момент молодая женщина ещё не определилась, чьи интересы её ближе — интересы сестры или отца? Но король знал, что у него есть способ дать ей понять, что ближе всего для неё должны быть интересы Англии.