Милла Коскинен – Генри VII (страница 63)
Тем не менее, было бы невероятно наивно предполагать, что никому не известный моряк-иностранец мог запросто попасть на прием к королю, да ещё и получить от него такую лицензию: “Be it knowen that we have given and granted, and by these presents do give and grant for us and our heiress to our welbeloved John Cabot citizen of Venice, to Lewis, Sebastian, and Santius, sonnes of the sayd John, and to the heires of them, and every of them, and their deputies, full and free authority, leave, and power to saile to all parts, countreys, and seas of the East, of the West, and of the North, under our banners and ensignes, with fine ships of what burthen or quantity soever they be, and as many mariners or men as they will have with them in the sayd ships, upon their owne proper costs and charges, to seeke out, discover, and finde whatsoever isles, countreys, regions or provinces of the heathen and infidels whatsoever they be, and in what part of the world soever they be, which before this time have bene unknowen to all Christians: we have granted to them, and also to every of them, the heires of them, and every of them, and their deputies, and have given them licence to set up our banners and ensignes in every village, towns, castle, isle, or maine land of them newly found”[126].
Нет, что-то было с Кэботом не так просто, потому что ходили слухи о том, что из Венеции он уехал не вполне открыто, а практически бежал. И свой первый рейс, во время которого он нашел то ли Ньюфаунленд, то ли Лабрадор, он, видимо, осуществил за свой счет, на небольшом суденышке
В любом случае, ко двору короля он явился осенью 1497 года победителем, получил от его величества пожизненную пенсию в 20 фунтов, и обещание снарядить целый флот для следующей экспедиции. А послы из Италии наблюдали за тем, как толпы почитателей Кэбота бегали за ним, нагруженным картами и планами. Надо сказать, что свое слово король сдержал. Пять небольших судов он действительно снарядил, вот только команда для них была собрана по всем тюрьмам Англии — что, в общем-то, стало в Европе уже почти обычаем для таких рейсов. Особенность планов Кэбота была в том, что он искал морские проходы к богатым землям не на юге, как все остальные, а на севере, но не секрет, что плавание по северным водам было предприятием суровым.
Отплывший в 1498 году Кэбот сумел попасть в Северную Канаду, обогнуть Гренландию, и, через Атлантику, попасть в Ирландию, а оттуда — домой, в Бристоль. Но что случилось с самим Кэботом, и вернулся ли лично он в Англию — не известно. Он вполне мог остаться в английской колонии или «миссии», которую часть его экипажа основала на территории Северной Америки[127]. Основателем миссии мог быть августинский фриар[128] и покровитель Кэбота, Джиованни Антонио Карбонарис. И эта миссия могла потом стать городом Carbonear. Известно, что пенсия Джону Кэботу перестала выплачиваться в 1499 году. Что бы это ни значило. Его сын Себастиан с флотилией вернулся.
В общем, послам было о чем писать своим правителям, и они захлебывались от восторга. Тем не менее, в главном они, в своих хвалебных отзывах, не ошибались: для демонстрации такого поведения, Генри VII должен был быть абсолютно уверен в своей власти и спокоен относительно будущего. Вряд ли итальянцы также преувеличивали впечатление, которое произвела на них жизнь в придворных английских кругах. Да, к тому времени король уже собрал вокруг себя и флорентийских банкиров, и голландских мастеров ремесел, и испанских кожевников, и бретонских и французских служащих, и бургундских модельеров. Разумеется, англичане по поводу «этих дьявольских иностранцев» брюзжали, но, собственно, подобная конкуренция заставляла их из кожи вон лезть, чтобы доказать, что и они не лыком шиты.
Прошло некоторое время, прежде чем Раймондо да Сончино начал видеть детали за тем сверкающим фасадом, который так пленил его изначально. Но он все-таки начал замечать, что хотя король был спокоен и мудр, он не доверял решительно никому. И что хотя Генри VII был действительно богат, богатство это собиралось потому, что не имеющий ни к кому доверия король предпочитал иметь дело с наемниками. Собственно, испанский посланник в Шотландии, Педро де Айала, вернувшийся в Лондон якобы поправлять здоровье, достигнув мира между Шотландией и Англией, обратил внимание Сончино на то, что Генри VII не на столько богат, сколько жаден до денег. И что он никак не может быть так велик и могущественен, как любит о себе думать, потому что, опять же, жаден до денег. Он, вроде, и охотится, и совещается с советниками, как все нормальные короли, но чем он занимается в любую свободную минуту? Запирается у себя в палате, и своей рукой ведет счетные книги! И подданные своего короля не любят, а просто-напросто боятся.
Тем не менее, уничижительные реплики об английском короле, нашептываемые де Айалой в уши своим коллегам, не мешали окопаться ему в Англии и проводить в компании короля столько времени, сколько было возможно. Что, в свою очередь, не мешало ему тайно лоббировать брак Джеймса Шотландского с инфантой Марией, а вовсе не с дочерью Генри VII, которую он уничижительно обзывал за глаза «болезненной сопливой пигалицей». Что, опять же, не мешало ему загребать обеими руками любые подарки у «жадного короля», и подарки эти скудными не были. В общем, этот деятель не был сосудом чистоты в своих суждениях, но он совершенно правильно указал на один момент в политике короля, который вряд ли в те годы приходил на ум англичанам: «Он хочет править, как король Франции». И прибавлял «но не может», потому что во Франции вся власть была у короля, тогда как в Англии власть короля ограничивалась парламентом, который к 1500-м уже умел быть очень несговорчивым.
За блестящими кулисами
Потихоньку, полегоньку и тихим сапом, Генри VII начал свой путь в политике постепенного оттеснения пэров королевства от власти сразу, как в очередной раз убедился, что ставить свою власть в зависимость от чужих амбиций — это не для него. Тем более, что за всеми происходящими заговорами и контр-заговорами, брожениями и шатаниями сэров и пэров из одной партии в другую, никто не успел заметить, как с 1493 года, после «первого звоночка» с заговором Ламберта Симнелла, во дворце начинает появляться все расширяющаяся с годами территория, доступ на которую имели сущие единицы — территория приватных палат короля.
Внешне это успешно маскировалось всё возрастающим великолепием и обрастанием сложными деталями обрядов королевской жизни. Как и при всех дворах монархов, придворные и администраторы сновали между дворцом и внешним миром. Но никто из них не имел входа в приватные палаты короля, кроме избранной группы придворных. Это они стелили постель королю и убирали её, меняли солому на полу, купали, одевали и раздевали короля, доставляли ему еду, и непрестанно бдили, чтобы в приватных палатах не происходило ничего «странного», выбивающегося из рутины.
Вся эта персональная прислуга короля подчинялась одному человеку: Хью Дэнису, «камергеру стула», как говорится. Сам Дэнис был из джентри, был женат на аристократке, но, собственно, о его жизни до появления в придворной роли известно удивительно мало. Известно, что у него был статус гражданина Лондона, и что он состоял в гильдии бакалейщиков. Так что можно предположить, что до начала службы в качестве начальника приватной обслуги Генри VII, с дворцовыми кругами он связан не был, а занимался коммерцией. Удобно для короля, но, тем не менее, камергер стула был человеком, наиболее физически соприкасающимся с персоной короля, так что «с улицы» на такую должность попасть никто не мог. То есть, кто-то этого Хью Дэниса королю порекомендовал. Возможно — леди Маргарет Бьюфорт, матушка Генри VII, которая как раз и обустроила разрыв между внешними палатами дворца и внутренними покоями короля. Во всяком случае, леди Мэри Рос, супруга Хью Дэниса, была связана родством с Бьюфортами.
В наше время преувеличенного понимания интимной приватности, трудно себе представить, чтобы рядом с человеком, отправляющим свои нужды на стульчаке, маячил бы какой-то камергер. Тем не менее, во времена Генри VII процесс усаживания на стульчак был сопряжен со сложной системой раздевания дорогих и не слишком-то функциональных аристократических одеяний. Опять же, обмывание приватных частей королевского тела после отправления, для самого короля было бы делом затруднительным по той же причине наверченности одежд, и было намного практичнее, когда это делал слуга.
Впрочем, Хью Дэнис был близок к королю не только тем, что следил за чистотой королевской попы, но, в основном, потому, что следил за личным кошельком его величества. И это не было просто оплатой счетов и распределением королевской милостыни. В случае именно этого монарха, через Дэниса шли многие приватные финансовые операции короля. Дело в том, что «жадность до денег», над которой зло иронизировал Педро де Айала, была у Генри VII семейной чертой, и именно с жадностью как таковой не имела ничего общего. Леди Маргарет, матушка короля, была ещё молоденькой женщиной, когда приобрела репутацию человека, сидящего на своих сундуках с добром. Она, естественно, не жалела средств на себя, на подобающий её статусу образ жизни, и охотно тратила средства на политику и шпионаж, но да, собственноручно вела финансовые записи уже во время своего брака с Генри Стаффордом. Будучи женщиной, она зачастую не могла сама представлять свои интересы, и действовала через Реджинальда Брэя, управляющего сначала Стаффорда, а потом самой леди Маргарет.