Милла Коскинен – Генри VII (страница 100)
Во всяком случае в Лондоне исход заключенных из тюрем собрал немало зевак и сочувствующих, что объяснялось отчасти освобождением и целых трёх бывших мэров Лондона — сэра Томаса Кесвоза (Thomas Kneseworth), который до того, как стать в 1505 году мэром, был в 1495-96 шерифом Лондона; сэра Лоуренса Элмера (Lawrence Aylmer), бывшего мэром буквально «только что», в 1508 году; и сэра Уильяма Кэйпла (William Capel), который был и шерифом Лондона в 1496 году, и мэром в 1503 году.
Похоже, что единственной провинностью этих почтенных членов лондонских гильдий (Кэйпл и Элмер были мануфактурщиками, а Кесвоз — рыбником) было наличие неплохого состояния, часть которого бравые подручные Дадли и Эмпсона хотели себе. Ну, к несчастью коррумпированных чиновников, амнистия освободила их влиятельных жертв, месть которых не заставила себя ждать. Я употребила оборот «коррумпированные чиновники» для обозначения стяжателей, не видящих берегов, как говорится, потому что, в общем и целом, вся чиновничья братия в какой-то степени коррумпирована, но большей их части всё же присуще понимание того, насколько глубоко можно запускать лапу в карман ближнего.
Стяжатели, нагло нарушавшие закон и заявлявшие, что они сами и есть закон, из общего помилования были исключены. В тюрьме остался негодяй Джон Кэмби, его специалист по финансовым вопросам Генри Тофт, и целый ряд продажных заседателей, проводивших в жюри приговоры, угодные Кэмби. Власти, которые вышибли двери в доме Кэмби, чтобы найти там доказательства коррупции, были потрясены количеством драгоценных тканей, которые тот собирал своим рэкетом с запуганных купцов. Если бы у Кэмби хватило ума и осторожности дань реализовать, он мгновенно стал бы очень богатым человеком, но Кэмби был глуп и нагл, а потому уверен в своем будущем. Вот Гримальди, которого усердно разыскивали, чтобы воздать ему по заслугам, глупцом не был. Как только Генри VII слёг, Гримальди собрал наличность, спрятал её в недосягаемости для лондонцев, а сам запросил убежища в Вестминстерском аббатстве, откуда мог наблюдать чехарду смены власти в разумном комфорте.
Что касается самих Эмпсона и Дадли, то их арестовали где-то между 24 и 27 апреля, об этом известно из письма испанского посла, который был поражён, с каким хладнокровием те, кто был счастлив пользоваться финансовыми ресурсами, которые те собирали, внезапно встали в позы праведников, решительно осуждающих методы сбора этих ресурсов, словно никогда о них и не подозревали. Фуэнсалида мог быть сущим ослом в вопросах дипломатии (вернее, он считал дипломатичность с иностранцами ниже своего достоинства), но он воистину не стеснялся называть вещи своими именами в дипломатической переписке.
О преступлениях Гримальди и Эмпсона тут же были сложены ехиднейшие вирши, благодаря которым люди хорошо поняли и запомнили, в чем было дело. Про Эмпсона написал Уильям Корниш, а вот стишки о Гримальди отличались таким бесстыдством и вульгарностью даже по меркам того времени, что их практически наверняка написал Джон Скелтон и никто другой. Одного из двух, а то и обоих поэтов профинансировал граф Кент, которого и Гримальди, и Эмпсон здорово обобрали.
Что касается остальных видных чиновников уходящего в прошлое режима, то сэр Эндрю Виндзор, на сестре которого, Анне, был женат Эдмунд Дадли, не пострадал совершенно. Хлопотал себе вместе с Джоном Каттом над похоронами Генри VII, и никто их не трогал. Советник сэр Джон Хасси, коллега Дадли, был арестован. Арестованным и смещенным с занимаемой должности оказался и Уильям Смит из личной прислуги Генри VII.
Что касается похорон короля, то они прошли с подобающим благолепием 9, 10 и 11 мая. Принц, подчиняясь церемониальному протоколу, на них не присутствовал. Заслуживают внимания только две детали. После того, как в 6 часов утра в Вестминстерском аббатстве было отслужено три мессы, через западные двери в помещение въехал всадник на боевом коне, одетый в латы покойного короля и с его оружием. Это был второй сын графа Суррея, сэр Эдвард. Он остановился у алтаря, спешился, снял латы, и передал их и оружие герцогу Бэкингему и графу Нортумберленду. И только после этого тело короля было опущено в усыпальницу, где уже была захоронена его обожаемая супруга.
Архиепископ бросил в могилу горсть земли, после чего все присутствующие члены администрации Генри VII сломали свои «посохи власти» и тоже бросили их туда. Геральды сняли свои церемониальные мантии, и звучно возвестили: “Le noble Roi Henry le VII est mort!” После того, как эхо утихло, они надели мантии снова и продолжили: “Vive le noble Roi Henry le VIII”. Это было первое на английской земле провозглашение всем нам знакомой фразы «Король умер. Да здравствует король!» (первое было во Франции в 1498 году, по поводу смерти Шарля VIII). И первое, когда были возвещены имена. Эта деталь не была пустой формальностью, она означала, что индивидуальных клятв (и той тени выбора, которую они давали) больше не будет. Власть перешла к наследнику целиком и полностью как таковая. В Англии наступила новая эра.
Король умер, и родилась «черная легенда»
Принц Гарри, теперь некоронованный пока король Генри VIII, за короткий срок между похоронами отца и своей коронацией прошел через молниеносную трансформацию характера. Настолько молниеносную, что она заставляет задуматься, насколько этот юноша на самом деле владел собой, покорно держась в тени отца, темперамент которого был совершенно отличен от его собственного. Молодой Гарри, первым делом, заявил, что после коронации он немедленно отправится воевать во Францию. Во-вторых, он был явно не намерен просто сидеть на сокровищах, как это делал его отец в последние годы своей жизни. Утратив вкус к роскоши и не видя в ней больше смысла, Генри VII распределил свои сокровища на хранение между Тауэром, Вестминстером, Кале и прочими «тайными местами», о каждом из которых знали редкие избранные, а обо всех — вообще никто, кроме самого короля. Начало же нового царствования буквально пролилось золотым дождем на всех, близких к Гарри.
Нортумберленд и Бэкингем ожидали блестящих должностей и возвращения конфискованных владений. Любящая бабушка, леди Маргарет, получила назад свой милый Вокинг, отжатый у неё без особых церемоний любимым сыном. Торговцы и священники надеялись на то, что свирепые указы предыдущего царствования о привилегиях и свободах будут забыты. Воспрянули все те, чьи имена были занесены в расчетные книги предыдущего короля — они надеялись на амнистию по невыплаченным долгам.
Гарри действительно наградил многих. И в первую очередь — советников своего отца, от графа Оксфорда до Ричарда Вестона, который стал комендантом Ханворта. Ожидаемо много получили приятели Гарри по ристалищу — Эдвард Говард, Томас Найвет, Чарльз Брэндон. Ожидаемо — потому что их изначально приблизили к персоне принца, чтобы в будущем они заняли ключевые посты в новой администрации. Сэра Генри Марни Гарри сделал капитаном гвардии/шефом службы безопасности, и вице-камергером королевства, а также отдал под его управление герцогство Ланкастер, и уверенно провел Марни в кавалеры Ордена Подвязки 18 мая. На церемонии Гарри впервые появился в украшении, известном как Collar of SS, или, как его предпочитают называть после Второй Мировой, Collar of Esses. Объяснений смысла соединенных в цепь букв S хватает, но в данном случае Гарри возложил на себя эту цепь в качестве ассоциации со своим идолом — ланкастерианским королем Генри V, во времена которого такая цепь, вместе с подвеской в форме белого лебедя, была символом дома Ланкастеров.
Пожалуй, самым быстрым был, все-таки, взлет Уильяма Комптона. Он занял должность «камергера стула» (того самого, туалетного), что звучит для нас довольно комично. Тем не менее, интимным гигиеническим уходом за коронованной личностью занимался, конечно, не камергер. Камергер стула был самым персонально близким к царственной особе придворным, и, в числе многого, занимался персональными финансами короля, что в случае именно этого короля означало суммы огромные.
Если подумать, то главное отличие будущего короля от предыдущего было именно в том, что у молодого Гарри были друзья. Дэнни, предшественник Комптона, при короле Генри VII был именно служащим, которому оказывалось определенное, строго дозированное доверие, и которому была дана определенная власть. Но никаких личных отношений с королем у Дэнни не было и быть не могло. Комптон же и Брэндон были до конца своих дней связаны с Генри VIII отношениями дружбы такого уровня, который даже предполагал возможность ссор и разногласий без трагических последствий.
В общем, Англия перестала оглядываться через плечо на тени прошлого, и сосредоточилась на радости по поводу солнечного настоящего. Лорд Монтжой просто захлебывался от восторга в письмах Эразму: «Небеса улыбаются, и земля радуется».
Надо сказать, что Монтжой фонтанировал оптимизмом не просто так. К Эразму Роттердамскому можно было относиться по-разному, потому что человеком он был неоднозначным, но никто не мог отрицать, что этот философ являлся самым блестящим мыслителем своего времени. И, поскольку Генри VIII очень гордился своей академической образованностью, ему страшно хотелось заполучить Эразма раз и навсегда в личную собственность. Во-первых, это было бы явной победой перед прочими венценосцами, а побеждать Генри VIII любил. Во-вторых, новый король действительно понимал важность просвещения и то, что национальный интеллектуальный капитал всегда взращивается на родной почве.