Милий Езерский – Конец республики (страница 33)
Эрос задумался. Подобные мысли приходили ему не раз в голову в Александрии, когда Антоний жил во дворце Птолемеев, проводя время с Клеопатрой в наслаждениях и празднествах.
— Да, втайне от царицы он не брезгал рабынями и красивыми египтянками, а ведь если бы она узнала об этом — гнев ее был бы страшен! Я видел, как она выкалывала глаза провинившимся невольницам, убивала служанок ударом кинжала в сердце.
— Ты возмущаешься жестокостью варваров, а разве римляне — не варвары? — говорила Халидония. — Посмотрел бы ты на надругательства Октавиана над женщинами! На улицах хватали понравившихся ему девочек и матрон и отводили в его спальню, некоторые из них не вынесли насилия и кончили самоубийством. Лепид говорил, что если так будет продолжаться, то скоро в Риме не будет девственниц, даже весталкам придется стать матерями.
Эрос пытливо взглянул на Халидонию.
— А зачем ты ходила к Лепиду?
— Наезжая в Рим, я часто заходила к нему, чтобы узнать новости об Антонии, — простодушно ответила она, — а так как ты всегда при триумвире, то…
Эрос отодвинулся от нее.
— Глупый! — рассмеялась Халидония. — Став твоей женой, я поняла, что лучше тебя нет человека в мире: ты добр, справедлив и заботишься о подчиненных тебе людях. Ты полюбил меня, и я стала верной твоей рабыней до самой смерти.
— Все женщины говорят так, — нахмурился Эрос. — Поклянись Феронией, что ты не лжешь!
— Клянусь! — торжественно выговорила Халидония и, смеясь, добавила: — Твоя боязнь за меня наполняет сердце мое гордостью и счастьем, — она служит доказательством, что ты не разлюбил меня!
Осматривая на другой день виллу, Эрос приказал виллику созвать колонов, дольщиков, мерценариев и батраков-должников. Все они были свободнорожденные, и вольноотпущенник обращался с ними мягко, учитывая, что опасно греку раздражать римлян. И все же он напомнил колонам, которые арендовали у него земли, что срок уплаты по договорам[15] приближается.
— Мерцедоний торопится, — пошутил Эрос, — а кто забывает о нем, IX месяце, тот нерадивый работник.
Обратившись к дольщикам, которые, будучи некогда арендаторами, не уплатили денег в срок по договору и потому были переведены под надзор виллика (он должен был следить за их работой и вести учет урожаям и собираемым плодам), Эрос спросил:
— Хорошо ли идут ваши дела?
— Неплохо, — ответил старик, опиравшийся на лопату, — да унизительно нам, свободным земледельцам, быть под надзором раба, — указал он глазами на виллика. — Не пора ли, господин, перевести нас в колоны? Тебе должно быть, известно, отчего мы стали дольщиками?
— Потому что нарушили договор.
— А отчего нарушили? Да потому, что у нас был пожар, хижины сгорели, нужно было строить новые (зима наступала), а виллик не хотел подождать с уплатой.
— Правда это? — повернулся Эрос к виллику, бледному, худощавому рабу с больными, слезящимися глазами.
— Да, господин. Вспомни, что тебе тогда понадобились деньги, — ты уезжал в Азию с триумвиром Марком Антонием, и я принужден был собрать деньги к назначенному тобой дню…
Эрос оглядел дольщиков.
— А где живут ваши семьи?
— Став дольщиками, мы успели построить хижины, обзавестись птицей и свиньями.
— Хорошо. После Мерцедония вы станете опять колонами, с вами будут заключены договоры.
Дольщики хором благодарили его за милость, а старик с лопатой сказал, выпрямившись:
— Ты добр, господин наш, и снисходителен. Будь же таким и впредь…
Его обступили Obaerati,[16] получавшие плату натурой, и наемные батраки-должники, малоземельные хлебопашцы. Первые просили увеличить плату за труд, вторые — сбавить долги.
— Мы бьемся-бьемся, — говорили они, — работаем от восхода до заката, а семьи наши голодают. Будь милостив, господин, к беднякам!
— Госпожа обещала попросить тебя за нас.
— Она навестила наши семьи и поклялась Юноной!
Эрос послал раба за Халидонией и, когда она пришла, спросил ее:
— Ты обещала улучшить положение батраков?
— Обещала, — подтвердила Халидония. — Они живут, муж мой, очень плохо, и я…
Он не дал договорить ей и обратился к батракам:
— Что обещано госпожой — обещано мною. Прибавка одним и сбавка другим будут сделаны на одну треть.
Не слушая восклицаний благодарности, Эрос обошел декурии ремесленников, пахарей, виноградарей и пастухов, потребовав от сопровождавшего его виллика указывать на самых трудолюбивых рабов. Собрав их, он выделил каждому невольнику пекулий и несколько голов скота.
— Постарайтесь, чтоб эти неплодородные участки давали хороший урожай, — говорил он, — а удобрение — мое.
— И обратился к виллику: — Мергеля у нас достаточно?
— Более чем нужно, — поклонившись, ответил виллик. — Господин может сам взглянуть на запасы мергеля, птичьего помета и других видов удобрения. Из иных запасов ты увидишь амфоры, наполненные вином и маслом, жирные окорока в коптильнях, бочки меду на пчельнике…
— Хорошо, — перебил Эрос. — Я вижу твое старание и благодарю тебя за службу. Проси, чего хочешь…
— Я не решаюсь, господин, — сказал виллик, целуя его руку.
— Я отпускаю тебя на волю и дарю тебе поле возле леса и домик, расположенный у пасеки…
Халидония толкнула его локтем.
Виллик упал на колени, схватив руку Эроса.
— Господин мой…
— Встань. Не забывай, что я только вольноотпущенник и был, как и ты, рабом.
Халидония, удивленная щедростью мужа, забросала его дома вопросами:
— Что с тобою? Почему ты даровал им столько милостей? Подумал ли ты, что мы обеднеем? А ты обещал мне хорошую жизнь, богатство и радости!
В ее восклицании послышался упрек, и Эрос нахмурился.
— Да ведь ты, жена, сама надавала им обещаний!
— Я не думала, что ты так расщедришься!
— Лучше дать больше, чем недодать!
— Воображаю, сколько бы ты отдал этому рабу, если бы я во-время не удержала тебя!
Эрос встал.
— Перестанешь ли ты? — запальчиво крикнул он. — Мне надоели, женщина, твои глупые причитания! Вспомни, что мы оба были рабами — ты да я! А тебе стало жаль клочка земли и небольшой хижины!.. Знаешь, почему я так поступаю? Во-первых, потому, что я, раб, сочувствую невольникам, считаю себя их братом, хотя и состою при особе могущественного триумвира. Я люблю Антония и уважаю за то, что он одинаково относится к рабу и вольноотпущеннику, к плебею и нобилю…
— Ложь! Он одинаково относится к красивой невольнице и к красивой вольноотпущеннице, к миловидной плебеянке и…
— Вторая причина моих милостей — возможная продажа этой виллы. Если Антоний уедет в Александрию, там он и останется — Клеопатра не выпустит его. Это не женщина, а паучиха. А мое место при господине. Твое же, Халидония, при мне. Теперь поняла?
Халидония не верила своим ушам: продать виллу, покинуть Италию! Со страхом смотрела она на Эроса, который равнодушно говорил о потере состояния, о возможном переселении в Египет. Сперва ей показалось, что это одни предположения, но стоило только вспомнить Антония, как мечты о жизни в Италии рассеивались. Клеопатра, которую она никогда не видела, решала их судьбу, разбивала домашний уют, тихую и мерную, как всплески ручья, жизнь.
Она заплакала — слезы катились по ее щекам; всхлипывая, она утирала их руками, а слезы лились, лились. И вдруг подняла голову:
— Муж мой, прости меня… Скажи, будешь ли всегда со мною, не оставишь меня?
— Как ты думаешь — зачем я намерен продать виллу? Да затем, чтобы взять тебя с собою… Может быть, ты хочешь остаться в Италии, жить тихой деревенской жизнью? Что ж, я тебя не принуждаю ехать со мною. Но ты не должна пенять на меня, если мы не увидимся долгие годы. Господин будет воевать, потом возвратится в Египет, а там начнется мирная жизнь, пока вновь не наступит война… Я уверен, что он не вернется к Октавии.
Халидония сказала:
— Пусть будет так. Когда ты думаешь продать виллу?
— Не я буду продавать, а ты с вилликом. Говорить об этом еще рано. А день отъезда в Египет неизвестен.
XIV
Лициния видела недовольство народа триумвирами. Хотя имущество во время гражданской войны было отнято у аристократов и всадников и разделено между бедняками, только крупные поместья и сокровища выдающейся знати, как, например, Помпея и Лукулла, попали в руки военных трибунов, центурионов и ветеранов, — все остальное досталось беднякам. Но в стране был произвол триумвиров, законы попирались, и популяры скорбели о родине, ставшей бесправной. Те, кто обогатился, стали гордыми, заносчивыми и чванливыми, превозносили Октавиана; многие разбогатевшие бедняки переняли у нобилей их привычки и наглое обращение с бедными.