Милена Соколова – Правила выживания (страница 1)
Милена Соколова
Правила выживания
Глава 1. Долг
Тьма в коридоре была не просто отсутствием света, она была веществом, живым и плотным, впитывающим звук и дыхание. Она пахла пылью, старым деревом и едва уловимым, сладковатым ароматом ладана – будто здесь когда-то была часовня, а теперь служили иной, мрачной вере. Сюзан шла медленно, ощущая каждый свой шаг по скрипучему, отполированному до зеркального блеска паркету. Ее туфли на низком каблуке – правила внутреннего распорядка запрещали каблуки, чтобы шаги были бесшумными – все равно отдавались гулким эхом в звенящей тишине. Она помнила каждый поворот этого лабиринта: вот здесь, у треснувшей мраморной вазы, она впервые увидела, как инструктор сломал палец провинившемуся стажеру, а здесь, под безликой картиной в позолоченной раме, Катрин как-то раз шепнула ей на ухо: «Не смотри им прямо в глаза. Они любят страх, как вино».
Катрин. Имя жгло изнутри, как раскаленный уголь. Всего две недели назад она прошла по этому же коридору – гордая, небрежно поправляющая прядь темных волос. Она была на три года старше, и когда двенадцатилетнюю Сюзан, оглушенную горем и страхом, привезли в лагерь среди бесконечных сосен, именно Катрин, тогда еще подросток, показала ей негласные правила выживания. Не дружба – дружба здесь была смертным приговором, слабостью, которую безжалостно выжигали, – а скорее шефство старшего, холодное, но спасительное уважение профессионала к потенциальному коллеге. «Держи нож вот так, чтобы не выскользнул, когда ладони вспотеют от страха. И никогда не дерись в гневе. Только ради цели». Теперь от Катрин остались лишь строчки в отчете, который зачитывали всему их набору: «Ликвидирована за непрофессионализм. Проявила слабость. Влюбилась в цель». Шепот в столовой был куда откровеннее: «Попыталась спасти того адвоката. Данхил устроил им романтичное свидание в аэропорту. Со смертельным исходом». Сюзан сжала кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в ладони. Катрин не была слабой. Она на мгновение перестала быть машиной. И это оказалось страшнее любой ошибки.
«Не как Катрин», – пронеслось в голове навязчивой, заученной мантрой. «Никаких чувств. Только долг. Ты – инструмент. А инструмент не чувствует». Долг… это слово стало клеймом с того дня, когда в их уютный дом, пахнущий яблочным пирогом, вошли двое мужчин в безупречно строгих костюмах. Их голоса были медовыми, а глаза – плоскими и неживыми, как у рыб.
– Твой отец был героем, девочка. Он погиб, выполняя важную миссию. Тебе не о чем беспокоиться. Мы позаботимся о тебе. Ты отправишься не в приют, а в особую школу. Продолжишь его дело.
«Особая школа» оказалась казармой за колючей проволокой под напряжением, где стирали прошлое и лепили новую личность, как из глины. Ластик мистера Данхила стер ее детство, ее имя, ее улыбку. Осталась только Сюзан – идеальный солдат в красивой обертке.
Дверь в конце коридора была из черного дерева, массивная, без номерка или таблички. Безымянная, как все они здесь. Ручка – тяжелая, бронзовая, в виде змеи, кусающей свой хвост – была ледяной. Сюзан прикоснулась к ней, и по телу пробежала знакомая дрожь, та самая, что охватывала ее перед первым в жизни выстрелом. Она толкнула дверь.
Воздух в кабинете ударил в нос – густой, спертый, с примесью дорогого табака, выдержанного коньяка и удушающего аромата тропических орхидей, которые белели призрачными пятнами в кадках вдоль стен. Свет из окна, затянутого тяжелыми бархатными шторами, пробивался лишь узкими лучами, выхватывая из мрака детали: угрожающе нависающий над столом бюст не то Цезаря, не то какого-то генерала, груду разбросанных бумаг, массивную золотую лампу с зеленым абажуром. И в центре всего – черный кожаный блокнот, лежащий с пугающей точностью ровно посередине столешницы.
За столом, погруженный в тень, сидел он. Сначала Сюзан различила только блеск – массивное золотое кольцо с темно-красным камнем, похожим на запекшуюся кровь, лежащее на сомкнутых пальцах.
– Здравствуй, Сюзан, – голос был низким, бархатным, без единой нотки приветствия. Он был констатацией факта. Приговором. – Уверен, ты знаешь, кто перед тобой сидит.
– Здравствуйте, мистер Данхил, – Ее собственный голос прозвучал чужим, ровным и безжизненным. Годы дрессировки сделали свое дело. Тело подчинялось, даже когда внутри все сжималось в комок.
Он не улыбнулся. Лишь слегка пошевелил пальцами, и свет лампы вдруг вспыхнул, залив желтоватым сиянием часть стола. Теперь она видела его руки – бледные, с длинными пальцами и тщательно ухоженными ногтями. Руки пианиста или хирурга. Но эти руки никогда не дарили жизнь, только отнимали ее.
– Твои наставники предоставили лестные отчеты, – Данхил открыл блокнот. Страницы, испещренные аккуратным почерком, зашуршали, словно сухие листья. Звук был оглушительным в тишине. – Говорят, ты метко стреляешь. Хладнокровна. Но отчеты – это просто бумага. Бумага горит. Как и репутации. – Он поднял на нее свой взгляд. Его глаза были бледно-серыми, почти прозрачными, как лед. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только холодная оценка. – Ты знаешь, что случилось с Катрин?
Сюзан едва заметно вздрогнула, но лицо ее осталось каменным. «Не показывай слабость. Не показывай».
– Мне сообщили о ее непрофессионализме, – четко выдавила она.
– Непрофессионализм… – он растянул слово, смакуя его. – Красивое слово для обозначения глупости. Она позволила сердцу затмить разум. Сердце – ненадежный орган, Сюзан. Его лучше удалить, прежде чем оно убьет тебя. – Он вернулся к блокноту. – Вот, нашел. Твое первое задание. Не подведи меня. Не заставляй меня… расстраиваться.
Он достал из ящика стола конверт. Он был не из бумаги, а из плотного, похожего на кожу материала, угольно-черного, без единой надписи. Протянул его через стол. Его пальцы на мгновение коснулись ее ладони. Прикосновение было сухим и холодным, как прикосновение змеи.
– Я выполню задание, мистер Данхил, – Сюзан взяла конверт. Он был тяжелым, будто внутри лежал не листок, а кусок свинца.
– Надеюсь, – в его ледяных глазах вспыхнул тот самый огонек, о котором ходили легенды. Огонек азарта и жестокости. – Потому что за невыполнение я буду не просто расстроен. Я буду огорчен. А когда я огорчен… люди исчезают. Бесследно.
Она кивнула, резко развернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Только тогда она прислонилась лбом к прохладной, шершавой стене коридора, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Дрожащими пальцами она разорвала конверт. Внутри лежал один-единственный лист. Ее глаза пробежали по строчкам:
Дата стояла сегодняшняя. Времени на раздумья не было. Как не было и выбора. Она никогда его и не имела, с того самого дня, когда умер отец. Лагерь, тренировки, смерть Катрин – все это было лишь подготовкой к этому дню. К этому долгу.
Сюзан скомкала листок в кулаке, ощущая, как бумага впивается в кожу. Потом глубоко вдохнула, выпрямила плечи и пошла прочь по коридору. Ее шаги теперь были твердыми и быстрыми. Ровный стук каблуков отбивал новый ритм. Ритм машины, которую включили и запустили. И остановить ее мог только один человек. Тот, что сидел в кресле за тяжелой дверью из черного дерева.
Глава 2. Личина
Комната в общежитии была такой же безликой, как и все здесь: стерильно-белые стены, узкая железная кровать с серым одеялом, шкаф-купе с зеркальной дверцей, в которой Сюзан избегала ловить собственный взгляд. Но сегодня на кровати лежало нечто, нарушающее унылую гармонию казенщины. Платье.
Оно было алого, ядовито-роскошного цвета, того самого, что кричит о себе даже в полумраке. Шелк, тяжелый и прохладный на ощупь, переливался под светом одинокой лампочки, словно живой. Рядом, на полу, стояли туфли-лодочки на немыслимо высоком, тонком каблуке того же оттенка, а на тумбочке сверкала скромная, но явно дорогая бижутерия – искусственный жемчуг и стразы, которые при свете сошли бы за настоящие бриллианты. Сюзан медленно провела рукой по ткани. Шелк шептал ей о другой жизни, о мире, где такие платья носят на балах, а не на заданиях, где они – символ праздника, а не предсмертный наряд.
«Поносить хотя бы пару часов…» – мелькнула в голове крамольная мысль. Она тут же прогнала ее, суровой внутренней командой, выученной до автоматизма. «Оружие не любуется своим чехлом. Чехол – это часть маскировки. И только».
Она села за туалетный столик – простой, с потертой столешницей – и снова достала из кармана тот самый черный листок. Буквы плясали перед глазами: