Милена Миллинткевич – Мышка-норушка. Прыжок в неизвестность. (страница 19)
Карманные деньги я тратила на предметы выживания, о которых читала в книгах. Любимым местом прогулки стала городская барахолка. Отправляясь туда, я всякий раз боялась, что меня увидит кто-то из знакомых мамы или папы. Но тяга обзавестись чем-то полезным и нужным была куда сильнее страха перед недовольством родителей.
Однажды мне попался старый компас, как уверял пожилой продавец – ещё «советский». Я хорошо помнила, как бабушка часто повторяла:
– В Советском Союзе всё делали на совесть. Не то что теперь. Как в 90-е научились клепать халтуру, так по сей день остановиться не могут.
Её слова крепко засели у меня в памяти, потому решила, что советский компас мне пригодится. Точно зная, где находится север – проверила. Компас оказался рабочий. У продавца нашлось ещё два таких же. Я решила купить и их. А заодно десяток свечей и три коробка охотничьих спичек. За всё продавец просил 450 кредитов. У меня было на 50 меньше. Немного подумав, он согласился и уступил.
– Как оптовику, – укладывая покупки мне в сумку, улыбнулся продавец.
Изредка, когда выходной у родителей совпадал, мы всей семьёй ходили гулять на городскую площадь. Я любила посидеть на уютной открытой веранде кофейни, расположившейся напротив дорогого ресторана. Оба эти заведения всё ещё работали лишь потому, что, как говорили, принадлежали один, жене городского чиновника, другой кому-то из начальства химкомбината. Но точно никто ничего не знал. Да и работники настоящих хозяев отродясь не видали. Только управляющих.
Поглядывая на родителей, я дожидалась, пока они отвлекутся, и прятала в карман разовые приборы в индивидуальной упаковке, порционные специи или сахар, салфетки и средства санобработки. А что такого? Их бесплатно выставляли на стол в большом количестве. Хотя, должна признаться, мне всякий раз было как-то неловко. Утешала совесть тем, что, если не возьму я – возьмёт кто-то другой.
– Вы только полюбуйтесь, – усмехнулась однажды заставшая меня за этим занятием одноклассница Эля Горюновская – Гребёт всё подряд, словно вот-вот война начнётся. Зачем тебе это нужно? Эй, ненормальная!
Мне было безразличны её оскорбления. Я ведь и правда «гребла» всё, что, по моему скромному мнению, могло пригодиться, если вдруг… Что? Сама не знала, чего ждала. Просто ждала. А может, подспудно чувствовала, то ужасное, о чём однажды услышала от родителей. И наполняла коробку «нужностями» и «полезностями».
Вскоре секретной коробки стало мало, и появился первый контейнер с надписью «Выживание». Поверх него всегда лежала большая жестяная банка с печеньем и конфетами. Теми, что давала мне бабушка… Перебирая сладости, я помнила все те разы, когда получала гостинцы. Все до единого.
Так время и шло. Я взрослела, но в моих привычках ничего не менялось. Когда узнала, что любимой бабули больше нет, долго уговаривала себя.
«Этого не может быть. Не видела, значит, не было».
Детская отговорка незримо шествовала за мной по пятам, оберегая и защищая. Так мне казалось…
Положив в хозяйственный контейнер сухой спирт, двустороннюю клеящую ленту и антисептики, отодвинула его и достала продовольственный. Все продукты в индивидуальной упаковке. Мама рассказывала, что она застала те времена, когда печенье, макароны или овощи можно было купить «на развес». Правда, маленькой ещё была, но запомнила хорошо. А вот я такого себе даже представить не могла. Когда пошла в школу, продукты уже упаковывали порционно.
Помню, бабушка часто возмущалась, мол, еда всё больше становится похожа на пластик. Безвкусная. Бесполезная. Говорила, что люди забыли аромат и прелесть натуральных продуктов. Как-то я её спросила, что это значит. Она отвела меня в сад и показала маленький огород. Меня удивило то, что там росло. Помидоры и огурцы с бабушкиных грядок, яблоки и груши с её деревьев на вкус и правда были не такими, как те, что выдавали в пайках. У них был ни с чем не сравнимый аромат и очень насыщенный вкус. Какой-то особенно манящий и притягательный. Не то, что еда в школьной столовой – водянистая и неаппетитная.
Пересчитывая запасы, я то и дело вспоминала школу. Нынешняя, по мнению моих родных, сильно отличалась от той, в которой обучались они. Система распределения на общие и профильные классы заведомо делила учеников на привилегированных и тех, кого называли вторым сортом. «Чужаками». В распределении, которым ведал искусственный интеллект, не играло роли кто твои родители. В общий класс могли попасть дети чиновников, если им не удавалось сдать вступительные тесты. А в профильные попадали дети рабочих и к ним учителя относились не хуже, чем к считавшим себя элитой общества.
Система образования была внедрена Высшим советом агломерации: неподкупная, неподвластная никому, кроме самого Совета. Договориться с директором школы невозможно. А с искусственным интеллектом, проводившим тестирование, спорить и вовсе бесполезно.
Ученикам, попадавшим в общие классы, не выдавали учебников. Что успевали записать на уроке – то и было основой для сдачи итоговых тестов. Немудрено, что ребята плохо усваивали программу. Расслышать и успеть законспектировать материал в классе, где галдят сто пятьдесят подростков – та ещё задачка.
На повтор можно не рассчитывать. Искусственному интеллекту вопросы не задашь. Не от кого ждать совета или помощи. Перспективы продолжить учёбу – нет. Надежды на хорошую работу – нет. Да и будущего у выпускников общих классов фактически тоже нет. Что им светит? Тяжёлая, изнурительная, чёрная работа…
Хотя были те, кому удавалось сдать еженедельные тесты. Для них придумали интересную привилегию: получил зачёт – неделю можешь посещать столовую. Это был роскошный подарок. Мечта! Можно попытаться договориться о дополнительных занятиях и бесплатно пообедать, позволив семьям немного сэкономить продукты.
Учеников профильных классов не радовало присутствие в столовой «чужаков». Особенно громко возмущались управленцы. Когда однажды в столовой появился первый ученик общего класса, его чуть не побили. Спас директор.
– Прошу запомнить всех! Больше повторять не буду! Препятствие нахождению в столовой учеников общих классов, верный путь стать их одноклассником. Догадываетесь, какие перспективы вас там ждут?
– Наши родители не позволят подобный перевод! – завопили «управленцы» и громче всех Алёна и Тарас Подопригора, дети одного из городских чиновников.
– Это не им решать. Вы, верно, не знаете, но школа и я, её директор, подчиняемся не городским властям, а Высшему совету агломерации. Запомните это!
Недовольные смолкли и старались больше не приближаться к «чужакам».
Мне всегда было жаль учеников общих классов. Чем меньше тестов они сдавали, тем ниже становился социальный статус и рейтинг лояльности, а значит и перечень профессий, на которые можно рассчитывать после окончания школы, сводился к минимуму. И оплата за работу меньше. И продовольственный паёк.
У тех, кто не справился с итоговыми выпускными тестами или вовсе не был к ним допущен, дела обстояли ещё хуже. Они могли рассчитывать только на разовую работу по социальным нормам с минимальной оплатой. Их первых исключали из списков обеспечения. К тому же они получали пожизненный запрет на создание семьи. Им запрещалось иметь детей вне брака и потому они подвергались принудительной стерилизации, а медицинская помощь ограничивалась до «экстренной».
Понижения социального статуса боялись все ученики, ведь вылететь из профильного класса – легко, вернуться – нереально. А вот из общего, при условии, что туда определили после первичного тестирования, перейти в профильный было проблематично, и всё же возможно.
За время моей учёбы такое случилось лишь дважды. Но «чужаки» изо всех сил старались воспользоваться этой призрачной лазейкой в системе школьного образования. Видимо, её создатели не сильно надеялись на то, что кто-то будет в состоянии усваивать в полном объёме программу, надиктованную искусственным интеллектом.
Не просто так учеников общих классов называли «чужаками» и «чернью». Любому режиму всегда нужен кто-то для грязной работы. А военному – тем более. В нашей стране он установился ещё до моего рождения, и как было прежде я знаю только по рассказам близких.
Получая привилегию недельного посещения столовой, ученики общих классов пытались договориться хоть с кем-нибудь о дополнительных занятиях. Только мало кто соглашался им помогать. Золота на оплату у них не водилось. А за «спасибо» никто помогать не хотел. Кроме меня.
Я мало кому отказывала. Не потому, что мне не важна плата. Я не за золото старалась. Даже если бы они и смогли принести те крохи, что есть у их родителей – не взяла. Так меня воспитывали. А ещё в моей семье было принято помогать друг другу и тем, кто в этом очень нуждается. Не на показ. По-тихому. Молча.
Мне с самого начала не нравилось разделение по классам. Наслушавшись бабушкиных рассказов, я во всём видела неравенство и ущемление прав. Бороться с несправедливостью, «с системой» – верный путь в общий класс, к низшему рейтингу, на дно общества. Родители твердили мне об этом постоянно, по несколько раз на дню. Но несогласие с правилами и было моим слабым местом. Я старалась не выказывать недовольство, но ребята о чём-то таком стали догадываться.