Милана Панова – Кот, который не хотел быть фамильяром (страница 4)

«Дара у тебя нет».

«Она ему нужнее, чем он думает».

— Марфа, — сказал я наконец. Голос у меня был хриплый. — Ты ведьма.

Марфа посмотрела на меня. Долго.

— Нет, — сказала она. — Тётенька сказала…

— Тётенька соврала, — сказал я.

Я не знал тогда, почему Евпраксия Тихоновна соврала. Узнал потом. Через много лет. И когда узнал — простил её. Но в ту ночь, на палубе «Ласточки», я сидел в корзине и смотрел на рыжую конопатую девку в штопаном пальто, которая только что через полверсты воды подтянула нитку умирающему ребёнку, — и думал:

«Евпраксия Тихоновна. Что ты наделала».

И ещё думал — тихо, так, чтобы самому не услышать:

«И что теперь буду делать я».

Глава 3. Затонная

Сызрань встретила нас дождём.

Мелким, холодным, мартовским, вперемешку со снегом. Пристань была деревянная, скользкая, вся в грязи. На берегу — амбары. Хлебные. Огромные, кирпичные, в два этажа, с железными дверями. За амбарами — склон. На склоне — город. Деревянный, серый, мокрый. Колокольни. Купола. И над всем этим, на холме, — кремль. Одна башня. Каменная. Старая. Мрачная.

— Спасская, — сказала Марфа, проследив мой взгляд. — Ей двести лет. Говорят, её строил воевода. Когда город ставили.

— Козловский, — сказал я. Я знал. Евпраксия Тихоновна рассказывала. — Тысяча шестьсот восемьдесят третий год.

Марфа посмотрела на меня удивлённо.

— Откуда вы знаете?

— Я много чего знаю, — сказал я. — Я образованный кот.

Затонная улица оказалась внизу. У самой воды. У затона — тихой заводи, где зимовали баржи. Улица была кривая, грязная, без мостовой. Избы — маленькие, покосившиеся, почерневшие. Заборы — из горбыля. Лужи — по колено. Пахло рыбой, дёгтем, мокрым деревом и навозом.

Марфина изба стояла в самом конце. У самого затона. Последняя.

Я посмотрел на неё из корзины — и закрыл глаза.

Изба была маленькая. Одна комната. Крыша — соломенная, прогнившая, в одном месте провалившаяся. Окна — два, крошечные, затянутые бычьим пузырём вместо стекла. Крыльцо — три ступеньки, средняя сломана. Дверь — висит на одной петле. Забора нет. Вместо забора — бурьян в человеческий рост, сухой, прошлогодний, мокрый.

— Это мамина, — сказала Марфа. — Мама тут жила. И бабушка. И прабабушка. — Она помолчала. — Говорят, раньше был другой дом. Большой. На горе. На Верхне-Кирпичной. А потом сгорел. Давно. Ещё до мамы. И бабушка сюда переехала.

Она открыла дверь. Дверь заскрипела и упала. Совсем. С петли. На крыльцо.

Марфа посмотрела на дверь. Вздохнула. Подняла. Прислонила к стене.

— Починю, — сказала она. — Завтра.

Внутри было темно, холодно и сыро. Печь — маленькая, глинобитная, потрескавшаяся. Стол — дубовый, на кривых ногах. Лавка вдоль стены. Сундук. Полка с горшками. В углу — икона, тёмная, неразличимая, с лампадкой, которая не горела. На полу — земля. Не доски — земля. Утоптанная, холодная.

И пахло. Мышами. Сыростью. Плесенью. Старой золой. И — едва-едва, как воспоминание, — травами. Сушёными. Полынью, зверобоем, мятой.

Марфа поставила корзину на лавку. Открыла.

Я не вылез.

— Модест, — сказала она.

— Нет, — сказал я.

— Что — нет?

— Я не выйду, — сказал я. — Я останусь в корзине. Навсегда. Пока не умру. Это будет скоро. Здесь холодно. Здесь мыши. Здесь земляной пол. Я умру от чахотки через неделю. А ты будешь виновата.

Марфа посмотрела на меня. Потом на избу. Потом снова на меня.

— Вы правы, — сказала она. Тихо. — Здесь плохо. — Она села на лавку. Рядом с корзиной. — Тут всегда было плохо. Я здесь с пяти лет. С тех пор как от тётеньки вернулась. Сначала — с дальней роднёй, с тёткой Ульяной Ильиничной, она в прошлом году умерла. Теперь — одна. — Она смотрела на холодную печь. — Я знаю, что здесь плохо. Я не дура.

Я молчал.

— Тётенька написала — вы мне нужнее, чем я думаю, — сказала Марфа. — Я всю дорогу думала, что это значит. На пароходе. Когда тошнило. — Она помолчала. — Наверное, она думала — вы меня научите. Чему-нибудь. Раз вы нитки видите. Раз вы говорите.

— Я не учитель, — сказал я.

— Я знаю, — сказала Марфа. — Вы — кот. Вы хотите сливок. И перину. И паштет. — Она встала. — Я не могу вам этого дать. У меня ничего нет. Совсем. — Она пошла к печи. Присела. Стала выгребать золу. Руками. Красными, в цыпках. — Если хотите — я вас обратно в Самару отвезу. Через неделю пароход. Найдёте себе другую ведьму. С домом.

Я сидел в корзине. Смотрел на неё. Как она выгребает золу из холодной печи. Руками. На земляном полу. В штопаном пальто.

— Купец Шехобалов, — сказал я. — Купил дом на Дворянской. С борзыми.

— Что?

— Мне некуда возвращаться, — сказал я. — Там борзые.

Марфа повернулась. Посмотрела на меня. Через плечо. С золой на руках, на носу, на веснушках.

— Значит, — сказала она, — останетесь?

— Значит, — сказал я, — придётся.

Я вылез из корзины.

Земляной пол был холодный, как лёд. Я поджал лапы. Огляделся. Нашёл место — на печи, на лежанке, где ещё, может быть, будет тепло. Запрыгнул. Лежанка была холодная и пыльная.

— Дрова есть? — спросил я.

— Есть немного, — сказала Марфа. — В сенях. Сырые.

— Топи, — сказал я. — Я замёрзну. Я не для этого климата создан.

Марфа затопила печь.

Печь дымила. Страшно. Дым валил в избу, а не в трубу. Марфа кашляла. Я кашлял. Мы открыли дверь — ту, что упала, — и дым медленно выполз на улицу. Потом печь прогрелась. Задымила меньше. Потом — совсем перестала. Огонь загудел. По избе пополз тёплый воздух.

Я лежал на лежанке. На пыльной, но уже тёплой. И думал о пуховой перине.

Марфа сварила кашу. Пшённую. На воде. Без масла. Без соли — соли не было. Поставила на стол миску. Себе. И — помедлив — вторую. Маленькую. Глиняную. С отбитым краем.

— Это вам, — сказала она. — Каша. — Помолчала. — Больше ничего нет.

Я посмотрел на миску. На пшённую кашу без масла и соли. В глиняной миске с отбитым краем.

Тридцать четыре года — сливки. Из фарфорового блюдца. С золотым ободком.

Я слез с печи. Подошёл к миске. Понюхал.

И съел.

Всю.

Это была худшая каша в моей жизни. И я был так голоден, что она показалась мне паштетом.

Наутро к Марфе пришла первая клиентка.

Я спал. На печи. Впервые за трое суток — по-настоящему. Мне снилась Дворянская улица, перина и фарфоровое блюдце. В блюдце были сливки. Я наклонялся, чтобы лизнуть, — и тут меня разбудил стук в дверь.