Мила Суркова – Подари мне ракушку каури. Рассказы и миниатюры (страница 12)

Она молча кивала, не глядя на него, еле заметно поправляла выбившийся локон и продолжала лекцию слегка хрипловатым голосом. Я ловила ее смущенный и счастливый взгляд – словно тепло шло по всему ее телу и нежило его. Мне казалось, что в это время она слышала виолончель из «Осени» Пьяццоллы, которая от созерцания красоты замирала на миг и вновь звучала волнующим призывом любви…

Надя, сидевшая на семинаре рядом со мной, прервала мои витания в облаках словами:

– У них любовь…

– У кого? – не поняла я.

– У дамы с Львом Иосифовичем, – шепотом сообщила она.

Я, не снявшая до сих пор розовых очков, об этом и не догадывалась. Писала стихи о любви, печаталась в местной газете. Я словно была окутана вечным романтическим настроением от любимой учебы, чудесных преподавателей, от писем моего Вити, который ждал меня в Ленинграде.

Как я это восприняла? С удивлением и сочувствием. Я не могла представить ничего низкого в отношениях этих людей, которые стали моими, если не кумирами, то весьма почитаемыми преподавателями. Честно сказать, и представления о жизни и тем более о любви у меня были светлые и радужные.

Вечером я долго не могла заснуть: пыталась определить свое отношение к тому, что узнала. Поняла одно: уважение к этим людям не исчезло, любопытства не было, а их чувства, трогательные и сдержанные, вызвали эмоциональный отклик в моей душе. Я думала, он увидел в ней то, что мы не замечали. Любящий взгляд видит далеко.

Но я не могла не понимать страдания Валентины Петровны, если она все знала. И я ей сочувствовала и, помнится, даже во сне шептала: «Помоги ей». И просила, сама не знаю кого, наверное, все-таки Бога (хотя считалось, что мы не верим в его существование), чтобы он не допустил трагедии и защитил всех троих дорогих мне людей.

Приближалось время защиты моей работы.

– Вера, приходите к нам домой в субботу. Мы закончим обсуждение вашего труда и сделаем последнюю корректировку, – предложил Лев Иосифович.

Я смутилась: еще ни у одного преподавателя я не была дома.

Валентина Петровна встретила меня с радостью, познакомила с дочкой, четырнадцатилетней Лилией, потом проводила в кабинет, где меня ждал мой преподаватель.

– Сегодня работаем до победного конца, – предложил Лев Иосифович.

Мы увлеклись работой, и моя скованность постепенно исчезла.

Когда мы перешли к вопросу о любви в произведениях Толстого, голос моего руководителя зазвучал иначе, как мне показалось, – стали отчетливо проступать грустные нотки.

Говоря о любви Дмитрия Оленина к Марьяне, Лев Иосифович зачитал из трактата «О жизни»: «Чувство – разрешающее все противоречия жизни человеческой и дающее наибольшее благо человеку, знают все люди. Чувство это есть любовь». Я же в эту минуту подумала о том, что любовь приносит и страдания, как это происходит, я чувствовала, с Львом Иосифовичем…

Мы не заметили, как за окном стемнело. Валентина Петровна пригласила нас к столу. Я поблагодарила и собралась уходить. Но меня не отпустили.

За ужином говорили о литературе. Валентина Петровна и Лев Иосифович читали стихи: кто-то из них начинал строку, другой продолжал. Иногда и мы с Лилией включались в этот поэтический разговор.

Уходила я с ощущением тепла.

И вдруг на улице вспомнила строки Блока, которые читал Лев Иосифович:

Но люблю я тебя и за слабость мою,

За горькую долю и силу твою…

И двойственно нам приказанье судьбы:

Мы вольные души! Мы злые рабы!

Он смотрел в это время на Валентину Петровну. Она улыбнулась ему – горечь мелькнула в ее серых глазах. Она закончила:

Кто кличет? Кто плачет? Куда мы идем?

Вдвоем – неразрывно – навеки вдвоем.

Воскреснем? Погибнем? Умрем?

О чем думала в эти минуты она, бедная женщина?

Прошел год. Ноябрьский дождь обесцвечивал город, слезами стекал по лицам тех, кто, забыв зонт (как и я), спешил укрыться в помещении.

Я опаздывала на занятия и бежала, не замечая луж. Впереди я увидела Анну Аркадьевну. Я поздоровалась. Она не ответила. От неожиданности я остановилась.

– Прости, Вера, – словно очнувшись, глухим голосом произнесла она.

Это было сказано так, будто она погибала. На ее ресницах, словно погасшие звездочки, висели капельки дождя.

– Анна Аркадьевна, давайте я вам помогу, – предложила я.

В ее тяжелой сумке, видимо, были наши сочинения.

– Спасибо, Вера. Не нужно. Зайди, пожалуйста, ко мне на перемене, – попросила она.

В этот день Анна Аркадьевна подарила мне несколько книг. В сумке были не сочинения…

Она читала свою последнюю лекцию. Но мы этого еще не знали. Когда были произнесены заключительные слова, она поправила левой рукой локон, посмотрела на нас, и я вздрогнула: это был взгляд ноябрьской женщины, которая прощается с любовью. И впереди у нее – зима.

Я стояла у окна и смотрела, как льет дождь.

Я видела, как уходит женщина-осень. Ее белое пальто потемнело под тяжелыми струями дождя. Или это туман скрыл ее пеленой неизвестности?

Зонт Анны Аркадьевны остался на столе. Я схватила его и побежала за ней.

Вслед мне плакал аккордеон Пьяццоллы, и этот плач несся к той, которая так любила эту мелодию. «Танго танцуют вдвоем», – стонал аккордеон. А звук уже исчез, полетел туда, где, как он думал, найдет счастливую пару для своего возрождения…

Я преподавала литературу, и образ Анны Аркадьевны часто возникал передо мной.

На уроке о творчестве Чехова мои студенты горячо спорили о том, что сейчас нет любви и нет таких женщин, как Чеховская героиня. Правда, по поводу любви они свое мнения меняли к концу первого семестра, но со вторым – оставались. Я понимала: только их собственная жизнь может ответить на все вопросы.

Я рассказала им, что встретила только одну такую женщину и то очень давно. Но, может быть, мы просто не замечаем в наших современницах души тех героинь девятнадцатого века, которыми восхищаемся?

Во время лекции о творчестве Толстого я зачитала им фразу из его трактата: «Зрячие понимают и определяют то, что видят перед собой, – слепой тыкает перед собой палкой и утверждает, что и нет ничего, кроме того, что показывает ему ощупь палки».

И мои студенты вновь вспомнили даму с собачкой. А я подумала: «Где вы, Анна Аркадьевна?»

Как мы встретились с Лилией, дочерью Льва Иосифовича, спустя десятилетия, отдельная история.

В первый же день для меня было столько открытий! У нее фамилия, как у Анны Аркадьевны. Неужели? Я помню, что у нее был сын, ровесник дочери Льва Иосифовича и Валентины Петровны.

Лилия смеется:

– Мы же с Петей, сыном Анны Аркадьевны, учились в одном классе, когда они жили в нашем городе. Потом встретились в университете в Ленинграде. И с тех пор вместе.

– Расскажи мне о ней, – прошу я. – И о родителях. Почему она тогда уехала?

Лилия вздыхает и продолжает свой рассказ. Анна Аркадьевна уехала потому, что у сына была серьезная аллергия, грозящая перейти в астму, и врачи советовали сменить климат. Они вернулись в Ленинград.

Валентина Петровна умерла от тяжелой болезни, когда Лилия заканчивала университет. Лев Иосифович тяжело пережил ее уход.

– Знаешь, они с мамой были душевно близки и любили друг друга. Мама говорила: «Левушка, поезжай к ней. Не мучайся. Я смогу…» Но папа остался с нами, хотя я знаю, что его чувства к Анне Аркадьевне – это то, что называют полным слиянием.

Прошло три года после… мамы. Папа приехал к Анне Аркадьевне. Мы в это время жили с ней вместе. Я не знаю, о чем они говорили, но он вернулся домой.

Мы с Петей уехали в Америку, и так получилось, что остались здесь.

Анна Аркадьевна почти полностью потеряла зрение. К нам ехать не хотела. Мы решили во время нашего отпуска уговорить ее. Летом она жила на даче с приятельницей. Из аэропорта мы сразу направились туда. Возле большого куста сирени в кресле сидела Анна Аркадьевна, а рядом… мой папа, мой постаревший папа. Он читал ей книгу, держа ее руку в своей. Мы остановились… Боялись помешать…

Так они и стали жить вместе.

Первым ушел папа. Она без него оставалась всего семь дней.

Прощаясь с Лилией, я отдаю ей два стихотворения Льва Иосифовича, которые он написал Анне Аркадьевне. Они лежали между страниц тех книг, которые она мне подарила. Там же было и письмо, которое я помню наизусть. Оно тоже теперь будет храниться у их детей.

Я ехала в аэропорт Кеннеди. Лил дождь. Мокрый ноябрь. Душно – я открыла окно. Капли дождя проникли в салон автомобиля. По моему лицу полились его струйки, когда я шептала строки из письма Льва Иосифовича:

«Когда я распускаю твои локоны, я вдыхаю солнце. Когда я касаюсь губами твоей щеки, я понимаю, что такое нежность.

Прижимаясь к тебе, я растворяюсь в тебе, и мне хочется ласкать тебя каждую минуту. Твоя невесомость чарует меня. Твоя чувственность возносит в иное измерение…