Мила Нокс – Война на восходе (страница 9)
— Кто там?
Тишина. Лишь ветер свистел на холме. Дика оглянулась на окошко: между деревьями посветлело, от травы поднимался курчавый туман. Она рванула засов, и дверь со скрипом приоткрылась. Дика высунула острое личико в щель и обомлела.
На пороге стоял он. В новых одеждах, черных, будто полуночная мгла. По низу мрачного камзола — вышивка змей, переплетенных в танце. Руки сцеплены за спиной. Не шевелится. Смотрит. Косы закинуты за плечи, лицо — осунувшееся, бледное. Лишь глаза светятся изнутри зеленым огнем.
Дика вдруг вспомнила, что оставила косынку на столе. Она швырнула на кровать осколок зеркала и вышла на порожек. В горле пересохло, да еще парень смотрел так, что ей стало не по себе. От его лица веяло опасностью и огнем. Дика мысленно дала себе пощечину. «Не смей раскисать. Ни один взгляд не превратит тебя в тарелку манной каши!»
— Что тебе, Вик?
Грудь юноши тяжело вздымалась и опускалась. Он продолжал смотреть. Шныряла скользнула взглядом по его шее — чистая. Кровь хоть отмыл, а то после того как тюкнул змея, с головы до ног был в красном.
Наконец парень разомкнул губы:
— Я больше не Вик.
Шныряла хотела пошутить, но слова застряли в горле.
— Отныне мое имя — Мертвый Господарь.
Юноша приподнял подбородок, по-прежнему не отрывая от нее глаз — и в животе Шнырялы заныло от этого взгляда. Она прокрутила в памяти сцены, которые видела в подземелье. Тот бой… И то, что Вик надел венец…
— Дика…
У Шнырялы поползли мурашки по коже от его низкого, мягкого голоса. «Дика…» — пронеслось в голове эхо, и на мгновение Шныряла растеряла всю ершистость.
— На исходе этой луны я окончательно стану Господарем. В моей груди будет биться Лучезар, который навсегда превратит меня в змея. Нет пути обратно. — Вик покачал головой. — Дика…
Шныряла переступила порог и закрыла за собой дверь. Туман выползал из-за деревьев белым и сизым кружевом, вился у ног. Под корягами еще таилась ночная тьма, и на небе по-прежнему сияли последние звезды, но утро побеждало. Воздух пах сыростью и весной. Ветер едва заметно перебирал волоски на голове Вика, и вдруг Шныряла вспомнила первую встречу с ним. Каким он был… Совсем мальчишка! Наивный Виктор смотрел огромными от удивления глазами на город. Все ему было в новинку! И он слушал ее, всезнающую подругу-бродяжку! Сейчас перед ней стоял другой человек — взрослый и холодный. Интересно, остался ли тот мальчишка внутри Мертвого Господаря?
— Прости.
— За что?
— Прости, что появился в твоей жизни в тот вечер. — Голос его был тих и неловок. — Прости, что причинил тебе столько зла. Я — причина всех твоих бед.
Змеевик поглядел на ее каморку, и Шныряле вдруг сделалось стыдно за лачугу. За кровать, сколоченную из ящиков. За накиданное грудой тряпье и горшки, которые Вик увидел, когда она приоткрыла дверь. И особенно за то, что перед его приходом она смотрелась в зеркало.
— Если бы я только мог — ты даже не знаешь, что бы я отдал, чтобы никогда, никогда не пересекать твой путь. Быть может, прыгни ты в соседний люк… Или если бы я выбрался на другой улице… Мы бы не встретились. Сейчас ты жила бы в Китиле и была счастлива. Я все испортил, Дика. Это все из-за меня.
Шныряла хотела прикусить язык, но слова помимо воли ринулись наружу.
— Из-за тебя, Вик? Чушь! Смерть такая — бьет всех без промаху. Плевать ей, принц ты или нищенка, она подкосит всех. Отнимет все, что у тебя есть! Ты не можешь знать, как и что было бы. Вдруг я бы получила бутылкой по башке? Или свалилась с лестницы? Сдохла от голода?
Вик отшатнулся.
— У Смерти свои планы. Не вини себя, понял?!
Змеевик закрыл глаза, прижал пальцы к векам и тяжело задышал. Мотнул головой, и косицы грустно звякнули:
— Дика… Я думал… Думал…
Змеевик вдруг отнял ладони от лица, перехватил ее руку, и от этого прикосновения девушка вскрикнула. Юноша сжал ее пальцы в своих ладонях — чуть влажных и холодных, точно камень, и Шныряла обмерла.
— Дика, у меня есть только месяц, чтобы прожить его как человек. Но послушай же меня внимательно!
Он глубоко вдохнул и разразился тирадой — столь горячей, что Шнырялу бросило в жар.
— Если бы я родился в городе и мы встретились как обычные дети, все могло быть иначе! Но, Дика! Мне плевать на это, слышишь? Плевать, что теперь я не смогу коснуться тебя, что ты никогда не станешь моей женой и что будущее у нас в прошлом. Мне плевать! Живым или нежителем — я бы все равно сказал то, что скажу. Дика, слышишь? Я счастлив как никто другой на этом свете! Потому что мне не придется дожидаться, пока луна покатится вспять, чтобы сказать… Дика, я люблю тебя!
Шныряла задержала дыхание, не веря своим ушам. Сердце неистово колотилось в ее груди, и она подумала было, что ослышалась. Это сон? Нет же! Виктор из плоти и крови, хоть и мертвец, спустя годы стоит перед ней и держит ее за руку. И это его слова. И как Вик на нее смотрит — бледный, потерявший все самообладание. Какой еще Господарь! Он сейчас точь-в-точь тот взъерошенный мальчишка, которого Шныряла встретила в прошлой жизни.
— Пусть для всех я буду Мертвым Господарем, но ты знаешь другое мое имя — и оно также будет истинно. Дика… назови его. Пожалуйста, назови меня по имени.
И Шныряла, с трудом сглатывая комок, выдавила:
— В-виктор…
— Дакиэна…
Виктор какое-то мгновение колебался, глядя на нее — и Дика даже не поняла, что он собирается сделать, — а когда поняла, уже было поздно. Он глубоко вдохнул и сделал то, чего ни один нежитель делать не мог — потому что после смерти у нежителей не было семей. Не было детей. Касаться друг друга
Шныряла невольно застыла под его прикосновением, которое оказалось неожиданным, точно удар. Когда же она наконец поняла, что Виктор ее целует, Дика попыталась отстраниться, но он не дал ей это сделать, удержав ее руки в своих. Губы Виктора нежно касались губ Шнырялы, оставляя на лице запах травы и тумана. Юноша часто и тяжело дышал, его дыхание скользило по ее щеке — и от этого по коже бежали мурашки. Он прикасался губами снова и снова, одну ладонь робко положил на талию, а второй провел по волосам. Его пальцы бережно касались длинных рыжих волн, перебирали локоны, и он крепко прижимал ее к себе. Шныряла закрыла глаза.
Весь мир исчез.
Она перестала быть ощеренной дворнягой и стала девочкой — беззащитной девочкой, которую обнимал тот, о ком она грезила холодными ночами в детстве.
Только сейчас все происходило на самом деле.
Глава 4
О невидимке, стучавшем в двери
Весна приходила из года в год, тысячи лет.
И каждый раз — словно в первый и последний.
Так было и сейчас.
Тео надеялся обрести счастье в Макабре, вернуть семью, но Смерть нарушила его планы. Поиграла и бросила. Насовсем ли? Он сомневался… И все же, пусть у Теодора ничего не осталось, он был счастлив — странно-то как! — вернуться на кладбище. Словно за это время погост, бестолковые и странные нежители, чердак проклятого дома стали ему родными. Стали домом.
Прошла всего пара дней, как Тео вернулся из Полуночи — в мире Смерти он пробыл почти что месяц, здесь же прошла секунда: он вернулся в ту же ночь двадцатого марта. Санда отправилась в город, и на следующий вечер Тео пришел к ее дому, но в комнате девушки окна были темны. Санда не вернулась домой. Он искал ее, бродил по улицам и выискивал вихрастую челку среди прохожих, и всякий раз, встречая невысокую темноволосую девушку, чувствовал, как сердце в груди екает.
Санды он не нашел.
Теодор приглядывался к людям, прислушивался к разговорам в городе, ожидая уловить новости о необычных событиях, — но впустую. Мир затих. Было то затишье перед бурей?
В Трансильвании тем временем наступила весна. Горные склоны, великолепный вид на которые открывался с чердака проклятого дома, еще покрывала бурая растительность, но лес уже подернулся зеленью. Вечером от реки поднимался белесый пар. Тео просыпался, лишь когда на востоке загорались первые звезды. Они вспыхивали из ночи в ночь, всегда. Ничто в природе не угасает. Нет в мире ни начала, ни конца — лишь беспрерывный ход жизни по кругу. «Время — это плоский круг». Как и Макабр. Смерть устраивала игру каждое столетие, чтобы выпустить Йонву… Так было всегда, сказала Горгулья, и добавила, что Смерть — самое упорное существо… Она всегда устраивает Макабр, чтобы исполнить свое желание.
Значит, вот чего она хочет!
Смерть ждет, чтобы Йонва разрушил этот чудесный мир. Чтобы эта весна стала для людей последней. Смерть хочет увидеть жестокую бойню, которая закончится гибелью человечества. Вот что ей нужно. Трупы.
У нее нет иных развлечений.
Тео вспомнил лицо, смотрящее с трона. Его собственное лицо, но даже у угрюмого Теодора не было того выражения, что имела Смерть: двойник пугал одним лишь взглядом — холодным, бесчувственным, беспощадным.
— Я отомщу. Не знаю как, но однажды мы поквитаемся! И если ты меня сейчас слышишь, — шептал Теодор, выискивая силуэты в пляске вечерних теней на опушке леса, — если ты меня слышишь, знай: я отомщу тебе!
Однажды вечером произошло забавное событие.
Теодор открыл глаза, лежа на жесткой доске под крышей чердака. Откуда-то доносилось настойчивое пиликанье. Тео зажмурился и перевернулся на другой бок. Пиликанье усилилось, стало еще надрывней.