Мила Нокс – Война на восходе (страница 66)
— Мы были лучшими друзьями, и потом…
— Санда, я понял. Это моя вина: я же знаю, что сам к тебе приставал.
— Ты… — Санда вспыхнула. — Ты не приставал…
Санда отпустила его локоть, и Тео, глядя в сторону, покачал головой:
— Ну, мне следовало немного открыть глаза.
— Наверное, мне тоже.
Санда упрямо сжала губы и сдвинула брови.
— Ты мне нравишься, Тео.
Какую-то секунду ему казалось, он ослышался. В ушах загудело так, словно в ушные раковины залетел пчелиный рой. Теодор, хлопая глазами, таращился на девушку — на ее щеках полыхал румянец, но в лице сквозила решимость и упрямство. Волна чего-то странно-щекочущего, теплого и холодного одновременно, разлилась по телу, и Теодору почудилось, он сейчас осядет на землю подобно снеговику, на который выплеснули ушат горячей воды. Растает, растечется.
Санда смущенно прочистила горло. Тео молчал уже, наверное, минуту.
— Ты… что-нибудь скажешь?
Он наконец опомнился.
— Ты… — решил он не давать слабины. — В каком смысле?
«Она и в Полуночи говорила, что я ей нравлюсь! Но что имела в виду?!»
— Ну…
Санда забормотала что-то вроде «ну давай же, давай», и Тео склонился, чтобы расслышать, а в следующее мгновение девушка быстро вскинула руку, положила ему на затылок и притянула его голову к себе. Встала на цыпочки и вытянулась в струнку, упершись другой рукой в его грудь.
В следующий миг Тео почувствовал на своих губах тепло.
Перед глазами все помутнело, будто наплыло облако, сквозь полуопущенные дрожащие ресницы Теодор едва видел перед собой веснушки. Он зажмурился.
Влажные губы снова прижались к уголку его рта, и Теодор вздрогнул. Ноги вдруг стали мягкими, как у войлочной игрушки, а Санда крепче сжала пальцы на затылке Тео, притягивая его к себе. Ее пальцы на груди скользнули чуть выше, под расстегнутый плащ, и даже сквозь рубашку и свитер Тео чувствовал теплую ладонь у себя на сердце. Вероятно, девушка слышала, как быстро оно бьется, но с этим ничего нельзя было поделать: от прикосновения Санды в голову ударила такая горячая волна крови, что Тео побоялся, не отключится ли от переизбытка чувств.
Губы Санды скользнули чуть правее, Тео приоткрыл рот и попытался ответить, перехватив нижнюю губу девушки, но это прикосновение вышло ужасно неловким.
Он снова вспомнил, что вместо губ у него вареники.
— Что? — послышался голос Санды. — Что такое, Тео? Что-то не так?
Близость девушки, ее рука на сердце, отчаянное, безумное сердцебиение — все нахлынуло такой волной жара, смешанного с желанием, смущением и стыдом, что голос сел, из губ вырвался сип. Откашлявшись, Тео прошептал:
— Я… не знаю… кажется, у меня ничего не получается.
— Ты когда-нибудь целовался?
Кровь прилила к щекам. Было стыдно признаваться: ведь ему уже шестнадцать, черт возьми. Но о каких девушках могла идти речь, если он рос с Лазаром и Марией в глухом лесу? Конечно, когда он бродил по улицам городка, заглядывал в окна, видел там девушек, тайком наблюдал за ними, но не мог даже подумать, чтобы подойти к какой-то из них… Заговорить… На него бы посмотрели как на умалишенного.
Потому Тео не подходил. Бродил по лесам с Севером, в одиночестве. И девушку никогда даже за руку не держал.
— Ну… — Голос предательски сорвался. — Извини.
Санда провела ладонью по свитеру, и Теодору почудилось: еще чуть-чуть, и он не выдержит. Упасть в обморок из-за поцелуя. Так держать, Ливиану! Пальцы Санды коснулись его шеи, прокрались выше. Тео гулко сглотнул. Наконец девушка отодвинулась и посмотрела ему в лицо. Щеки ее горели, глаза полыхали упрямством. Вдруг пальцы нащупали то самое, чего Теодор больше всего стыдился, и он мелко задрожал.
Санда провела подушечкой пальца по очертаниям креста, спустилась ниже и дотронулась до губ.
Тео прикрыл глаза.
Никто не касался его так.
Еще никогда.
По спине прокатилась дрожь, отдаваясь в самую глубину живота. Теодор вновь ощутил влажное прикосновение, дыхание девушки скользнуло по щеке.
— Просто повторяй за мной.
И Тео послушался.
Когда Теодор подходил к лошадям, его ноги заплетались. Перед глазами все плыло, сердце колотилось, спине было холодно от высыхающего пота: ощущение, словно он переборщил с яблочным вином. Услышав шаги, лошади забеспокоились, стали бить копытами и мотать головами.
— Т-ш-ш…
Тео хотел уцепиться за луку седла, но конь, на котором он ехал до Брашова, фыркнул и отступил. «Соберись, Ливиану! Сейчас не время для того, чтобы превращаться в тающего снеговика!» Мысленно дав себе пощечину, Тео отвязал лошадь и потянул за собой. Животное, по-видимому, его боялось.
Тео оглянулся. Только не это…
Ему почудилось, будто между ветвями колышется что-то темное.
Конь тряхнул головой и тихо заржал.
— А ну тише! Погоди! Тсс!
И вдруг позади раздался холодный голос:
— Стой.
Волна паники окатила Тео с головы до ног. Он медленно повернулся. Под сосной стоял Вангели и, прищурившись, смотрел злыми черными глазами. Теодор крепко сжал луку, чтобы лошадь не вырвалась. Животное тревожно всхрапнуло.
— Тебя искали.
— Я знаю.
— Где ты был?
Вангели сложил руки на груди. Тео нервно сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Что делать? Мэр чуть двинул рукой, в белых пальцах что-то блеснуло. Револьвер!
— Я был в третьей могиле, — глухо ответил Тео.
Александру Вангели перевел взгляд на лошадь, оторвался от сосны и сделал пару шагов навстречу. Теодор попятился, конь же уперся, мотнул головой и протестующе заржал. Вангели приближался, продолжая сверлить Теодора взглядом.
— Не подходите.
В руке Теодора блеснул нож. Вангели сжал губы, приподнял острый подбородок. На его груди сверкнул серебряный крест, выскользнув из-за ворота пальто.
— Убьешь меня?
В голосе, казалось, ни одной эмоции.
— А вы меня?
Голос Теодора дрогнул, когда он это говорил.
Вангели.
Вновь картинки зарябили, наслаиваясь одна на другую. Он убил Лизу, его тетю-нежительницу. Уничтожал кладбищенских обитателей. Он садист. Ведь так говорили все. Но в то же время… При взгляде на Вангели в памяти Теодора всплывали картины его детства. В нос ударял щекочущий запах одеколона. Терпкий. Холодный. Строгий. Но родной. И перед глазами стояла улыбка отца, от которой что-то екало в груди. Та самая улыбка, которую Вангели отдал Смерть-Двери, заплатив за проход воспоминанием. Улыбка, которую Вангели подарил ему и вошедшей вслед за мальчиком матери.
Кто же Александру Вангели для Теодора теперь? Кто?
Теодор попятился, а мэр двинулся следом, не сводя с него глаз. Револьвер он по-прежнему прикрывал второй рукой, но Тео-то уже заметил блеск ствола.
— Ты странно ведешь себя последнее время.
В холодном голосе скользнуло что-то сродни беспокойству. Или грусти? Вангели надвигался.
— Я следил за тобой. Что-то происходит.