Мила Нокс – Игра в сумерках (страница 46)
Теперь во взгляде Виктора появился особый огонь, и он подолгу задумывается, словно принимая решение.
– Мне нужно определить будущее. Мне предсказали одну вещь… И я боюсь в нее верить.
– Что с твоим будущим?
– Выбор, – отвечает парень и молчит оставшуюся ночь.
Через пару дней он является вновь, еще более серьезный, чем прежде.
– Мне нужно уйти, – с трудом говорит он. – Быть может, навсегда. Или нет. Решит судьба.
Почему? Зачем? Дика не понимает. Она сердится и топает ногами. Девушка хотела сказать ему сегодня нечто важное, а он… Хочет уйти? Вот как! Значит, уйти, и ему не нужно это все: сидение в подвалах, прогулки под землей. Она давно догадывается, что он – не бродяга. Его зеленый костюм всегда свежий. А она прячет руки в замызганные, порванные перчатки, грея ноги в шерсти своего пса.
Они ссорятся.
Дика обижается и кричит:
– Ну и уходи!
Виктор подходит – неожиданно близко, – и она слышит его жаркое дыхание, со свистом вырывающееся из груди. Сегодня его глаза блестят ярче, чем обычно. Они неживые. Они – два камня, холодные и сверкающие в темноте.
Ей становится не по себе.
– Дика, – говорит Виктор, глядя ей прямо в глаза, – ты будешь ждать меня? Ждать, сколько бы раз луна ни обращалась месяцем, ждать сколько бы раз ни облетала листва с ветвей в синюю ночь? Будешь ли ты… ждать меня?
Дика мотает головой, в глазах слезы обиды. Что он болтает? Хочет уйти – пусть катится отсюда. Она отталкивает его.
Юноша прижимает руку к груди, засовывает ладонь под жилет и как-то разом сжимается, словно отрывает кусок от тела. Он вынимает что-то и, развернув руку девушки ладонью вверх, кладет туда камушек.
Маленький зеленый камушек.
– Береги его. Он защитит тебя от любого змея – а это важно. Если он узнает… узнает о моем имени… – Юноша сжимает белые губы. – Он не должен узнать, что у меня есть второе. Что среди людей я – Виктор. Не должен узнать про тебя. Иначе…
– Да что ты болтаешь?
– Надеюсь, однажды мы встретимся вновь. Быть может, завтра, может – через вечность. Но даже если ты меня не узнаешь – я буду рядом.
Он отступает, и Дика видит его глаза – холодные, как камень. Парень скрывается в тени, она кричит вслед:
– Ну и катись! Тоже мне друг! Не буду тебя ждать, проваливай! И камень свой дурацкий… забери!
Девчонка со злобой глядит на зеленый с прожилками самоцвет. Ишь какой, швырнул булыжник – и сбежал. Оставил ее! Одну! Ничего не объяснив, все-то у него дурацкие секреты. Камень злит ее. Она швыряет его вслед Виктору – и зеленый самоцвет исчезает в темноте.
Однажды девушка бродит с Крестом по темным улочкам. Она старается не вспоминать о друге, но ей больно от ссоры. Дика хочет его вернуть. Она сожалеет, что кричала вслед. А вдруг он обиделся и никогда не придет? Она лезет в то место, где они расстались, – закатный свет еще проходит сквозь отрытый люк. Но внизу темно. Пусто. Она с опаской спускается во мрак и зовет: «Ви-и-ик!»
Никого.
Дика понимает, что Виктора нет. Она хочет взобраться обратно по лестнице, где ее ждет верный друг. Крест глядит сверху, она тянет к нему руку – и ее пронзает невероятная вспышка боли. Ногу охватывает пламя.
Секунда – ужасный крик, и девушка летит с лестницы вниз, в темноту провала. Последнее, что она запоминает, – это лай любимого пса, который испуганно зовет ее к себе.
Шныряла открыла глаза и почувствовала, что веки мокрые. Теодор что-то кричал, звал ее – она ничего не слышала. Ни шипения ужасных змей, которые окружили их, ни холодного голоса Господаря Горы, требующего имя. Слышала только свой крик:
– Вернись! Вик!
Виктор. Это она дала ему имя. А то, что сын Господаря Горы должен был получить при испытании – имя его отца, Змей. Но Вик не прошел испытание. Провалился. Имя, которое дала ему мать-земля, хранящая в недрах мириады великих камней, было не Змей, как желал отец.
Шныряла вынула из-за пазухи камень. Зеленый, в пятнах, с темными прожилками, словно сосуды в сердце. Она метнула взгляд вперед – перед ней высилась колонна каменного змея. Из такого же самоцвета. Один из сыновей.
Именем его было…
Он – Змей, он – Виктор…
И земля дала ему имя.
– Змеевик, – сказала Шныряла, зная, что не может ошибаться. – Вот – имя твоего сына.
Охотник, чье тело покрыто черточками-прожилками, совсем как поверхность камня-змеевика, торговец камнями и друг нежителей – это он.
Маска, подоспевший на подмогу, когда чудовищный зверь пытался сожрать Тео и Дику. Участник Макабра, всегда скрывающий лицо под черной тканью. О нем говорил мэр – Маска убеждал Вангели, что нежителей здесь нет, чтобы защитить их. Это тоже он.
Мальчик с зелеными глазами, с которым она дружила в детстве. Принц и наследник змеиного царства. Мальчик, который значил для нее так много… Но которого она забыла после смерти.
Все эти трое – один человек…
У него множество имен и лиц, но лишь одно из них истинное.
– Змеевик…
Шипение змей пронеслось над головой и замерло. Теодор уставился вверх. Кольцо начало опадать очень медленно, и понемногу исполинская тень распалась на сотни поменьше, а те – на тысячи маленьких. Теодор стоял, потрясенный до глубины души. Он весь взмок, так, что, казалось, даже плащ пропитался потом.
Тени пропали, в зале все стало как прежде. А рядом с каменными скульптурами появилась высокая фигура Господаря.
– Да, – сказал Господарь.
Грусть в его голосе прозвучала эхом ветра среди скал.
Шныряла покачала головой, чувствуя, что сердце колотится с болью, какую она еще прежде не ведала.
– Верни ему имя, – тихо попросил Господарь. – Он не должен был с-сближаться с людьми. Он – с-сын мой, и вечно будет им, куда бы ни отправилс-ся и что бы ни делал. И однажды он будет с-со мной.
Шныряла робко подошла к скульптуре из змеевика и увидела выщерблину на правой стороне груди. Девушка вставила туда свой камешек, и самоцвет слился с зеленой поверхностью.
– После испытания, когда он превращ-щался в камень, тело его осталось человечес-ским. Лишь сердце застыло, обратившись в змеевик, который он так любил с детс-ства. Кровь людей течет в нем и кровь земли. И навек ос-ставаться ему таким, покуда не с-станет он з-змеем, как я.
Шныряла опустила глаза на свою ногу, внезапно поняв все. Ее шрамы действительно были от укуса змеи. Это – клеймо земли, откуда выползла ее смерть и где она сама сгинула, своей же рукой выкинув подаренный оберег. А затем она стала нежительницей, дворнягой-перекидышем, чтобы вернуть то, что ей не принадлежало.
Колонна зашевелилась, каменный змей подполз к ней, склонился – и на руку Дике упал зеленый ключик. Каменный ключ, вышедший из самого сердца змеевика.
Глава 20
о том, кто танцует хору на выжженных лугах
Каким-то непостижимым образом Теодор, не признававший друзей, кроме Севера, и Шныряла, которую все ненавидели, стали друзьями.
Разумеется, дружба их не включала обмена любезностями, а вместо улыбок (оба отродясь таким не страдали) беседу украшали ухмылки и саркастичный хохот. Со стороны такая дружба выглядела тычками и швырянием комьев земли друг в друга, но тем не менее это была она.
Есть такие события – вроде совместного сидения на сосне в метре от открытой зубастой пасти или, например, суточного блуждания в темноте, где единственное живое существо – твой непутевый спутник, – после которых вы уже не можете ненавидеть друг друга.
Что-то меняется. Приветствия произносятся другим тоном, так же как проклятия, которые колют не больше, чем сухая травинка.
Теодор даже зашел в гости к Шныряле, и в этот вечер она открыла ему истинное имя.
– Да, кстати, – нехотя проговорила девушка. – Меня Дикой звать.
– Дика, – задумчиво повторил Тео, словно пробуя имя на вкус.
Процесс открытия имени не зря затягивался. Это у людей все примитивно и нет границ дозволенного, а имена издревле считались частью человека. Открытие имени – дело ответственное. Зная имя, можно навредить. Так что назваться незнакомцу – значит, что он не незнакомец вовсе. «Дика, – подумал Теодор. – Если есть люди, которых другим именем не назовешь – это такой случай».
– Тебе подходит, знаешь ли.
Девушка ухмыльнулась, незлобно, может даже доброжелательно (насколько для ее скверного характера было возможно), и небрежно спросила:
– Тео… ты это… чай будешь?
– Я пью только из мяты или полыни.
– Вот как. Насыщенный аромат горечи? Невыносимо едкий на вкус? Обожаю!
Оба ехидно расхохотались, однако это был дружеский хохот. Они были странными, и обоих встречали как врагов. Шнырялу шпыняли кладбищенские за острый язык. Теодора люди недолюбливали за угрюмость, а когда он был маленьким, так и вовсе ненавидели.