Мила Нокс – Игра в сумерках (страница 41)

Оттуда, из-под мостовых, выбирались люди. Не все горожане оказались сытыми поросятами, которые греются вечерами возле каминов, уплетая горячий ужин. Там, в темноте люков, скрывались бездомные. Хотя Теодор им не доверял, как и любому горожанину, он чувствовал, что им приходится туго, как и ему. А может, хуже. Он мог добывать еду в лесах, свежих кроликов и разную мелочь, а бродягам и детям, сбежавшим из приютов, приходилось довольствоваться огрызками из мусорных куч.

Теодор как-то увидел совсем маленькую девочку. Он сразу понял по чумазым щекам и сбитым в колтуны волосам, что это ребенок из люков. Девочка, увидев его, словно дикий зверек, шмыгнула за сломанный ящик. Было видно, что она разрывала помойку в поисках пищи или одежды, разбрасывая ненужный хлам во все стороны. Она глянула на лицо Тео – ничуть не более чистое и приятное, чем у нее, – и, приняв за своего, спросила:

– Есть будешь?

Она протянула ему половину заплесневелой буханки.

– Вторую сегодня откопала. Могу поделиться.

Теодор покачал головой.

– Ну, ладно.

Девочка немного подумала, оставила кусок краюхи на газете, прыгнула в люк и исчезла. Теодор стоял, глядя на зеленоватый хлеб. Он ощутил спазм в груди. Сглотнув, Теодор заглянул в люк – там начиналась гулкая темнота – и крикнул: «Эй!», но ему ответило лишь эхо канализационных ходов. Он никогда не встречал таких детей в Изворе, – видимо, они жили только в больших городах, где их трудно выследить и вернуть обратно в приют. Почему они сбегали, Теодор не знал.

Тео всегда представлял города чем-то самодовольным, наполненным духом еды и немножко пылью, но понятия не имел, что в этой сытости найдутся такие, как он. Теодор вспомнил, как сам рылся на свалке, пытаясь отыскать одежду по размеру да почище, но находил только изношенные ночные сорочки.

Во время одного из походов в город он заметил Санду. Ее вихрастую макушку было легко узнать, даже будь на улице тысяча девчонок, но шла она одна. Медленно, то и дело останавливаясь и поглядывая на комету.

Теодор проводил ее до дома, неслышно ступая по следу, скрытый в тенях подворотен и навесов. Когда она вошла в старый двухэтажный домик, Тео сразу понял, где ее квартира. В окошке зажегся свет и озарил маленькую комнату: небольшой шкафчик, стол с графином, пара стульев, кровать у окна.

Санда оперлась на подоконник, и комета осветила ее задумчивое лицо. Она смотрела вдаль за холмы, поверх городских крыш и не могла видеть притаившегося Теодора. Девушка подперла голову рукой и закусила губу. Она усиленно о чем-то думала.

Взгляд Санды упал на глиняного петушка на прикроватном столике. Отец купил его на ярмарке Весеннего Равноденствия в прошлом году – Санда иногда поигрывала простенькие мелодии на рукодельной свистульке.

Девчонка поднесла петушка к губам и подула. Сумеречная тишина огласилась тихим протяжным звуком. Санда подула еще раз, зажав отверстие, – и извлекла вторую ноту. Она попыталась сыграть колыбельную, не выходившую у нее из головы, и наконец подобрала эти шесть нот, которые петушок пропел жалобным голосом. Санда вздохнула и отложила свистульку.

И тут из ночной тиши, в которой канули все звуки, донеслась далекая грустная мелодия. Она повторяла те самые шесть нот, но не так просто, как глиняный петушок, а искусно. Незримый инструмент пел ее колыбельную – «ту-ту-тууу, ти-ти-ууу», – и девушка удивленно посмотрела на улицу. Там никого не было.

Несколько секунд спустя мелодия пролилась снова, но уверенней, чем в первый раз. В ней слышалась та самая тоска, которая лежала на сердце девушки, грусть, облаченная в нежные и щемящие звуки. Они сияли невероятной чистотой и были красивы настолько, что хотелось плакать.

Санда подумала, что человек, играющий это, обладает невероятной душой, потому как то чувство, с которым музыкант извлекал из невидимого инструмента мелодию, его порыв говорили сами за себя. Кожей ощущалась энергия, исходящая от чистых звуков. Сила духа, который мог все – взлететь в небеса или затихнуть навек. И особая печаль, которую и высказать словами нельзя, а только лишь песней.

Мелодия прозвучала еще раз – и смолкла, теперь уже насовсем.

Кто же ее наигрывал?

Волшебный Кобзарь, бесспорно, дорожил музыкой, но иного инструмента, кроме струнного сердечного друга, не признавал. К тому же этот музыкант пожелал остаться невидимым. Санда понятия не имела, кто он и отчего решил откликнуться на ее песнь…

Она так и не узнала о том, что колыбельную на крыше проклятого дома, прислонившись к косяку, наигрывал Теодор – до самого рассвета, пока не встало солнце, – а затем скрылся в холодной пустоте чердака.

Тепло приходило каплей солнца в души растений, каплей ясной воды из скованного льдом ручья на лесной опушке да горстью ягод, просыпанных осенью по дороге в город – в них зашевелились сок и жажда. Семена пустили корни в землю. Там, глубоко, пробудились первые змеи.

Изумрудные кольца, черные нити с желтыми бусинами на горле, багровые и сизые круги – они разворачивались, поднимая головы и распрямляя хвосты, и выбирались на поверхность. Их тянуло к солнечным лучам. Можно было увидеть греющуюся змейку, если приглядеться к поваленному дереву возле озерной воды. Или серую ленточку, словно уроненный поясок, в следе коровьего копыта.

Змеи струились из каждой щели.

Тут-то понял Теодор, откуда нежители взяли излюбленное ругательство, а поговорок среди вечного народа было хоть отбавляй. Странно, что прилеплялись они мгновенно, язык, хочешь не хочешь, сам ронял при разговоре. Теодор заметил это, когда вовсю отвечал «доброе утро» на «добрый вечер» и то и дело вставлял «под третью землю» и пространные фразы вроде – «кто научился умирать». И конечно, выплескивал злость ругательством, которое сначала озадачивало, а теперь обрело смысл: «Провались к Змеиному царю!»

Прежде он гадал, что за присказка, а теперь все разом об этом заговорили. Особенно тетушки-балаболки, старательно увещевавшие тех, кто помоложе да «поплотнее».

– Снова, Лучика, в лес бегала? А не боишься-то Господаря Горы? Гляди, сколько змей пробудилось, стало быть, под землею очнулся от зимнего сна их владыка. Солнце пригрело, начались по-настоящему весенние дни – и Господарь Горы ищет себе новую невесту. Не ходи в лес – утянет!

Молодые пасту́шки или девки, собиравшие цветы по холмам, с опаской поглядывали на склоны, откуда тянуло мартовской свежестью. Выходя на предгорья, девушки бежали обратно, едва завидев на пне греющегося ужика. Дошло до того, что красавицы шарахались даже от ящериц и при виде любой малютки бросали букеты первоцветов и, что есть духу голося, мчали в город, подобрав длинные юбки, поскальзываясь на траве, мокрой от росы.

По утрам Теодор просыпался не от галдежа соседок, а от криков:

– Помогите! Змей! Господарь! Чуть не утащил! Спасите!

Пару раз Теодор видал пастушек и ухмылялся под нос: «Боже, этим-то толстухам чего бояться?» Если где-то и находился мифический Господарь, в существовании которого Теодор сильно сомневался, чтобы утащить такую «красотку» и жениться, он должен быть слепым.

Снова объявился Охотник, и на этот раз Теодор решил-таки приблизиться и приобрести себе что-нибудь. Охотник поздоровался и показался Теодору вполне приятным. Молодой человек предложил камень-оберег и спросил, чего бы Тео хотел приманить. Теодор ответил «удачу» и получил кусочек яшмы – желто-оранжевый кружок на шнурке. Тео предложил в обмен кое-что из города, однако Охотник отказался.

– Когда человек что-то хочет приобрести у меня впервые, я это ему дарю.

Охотник простодушно улыбнулся, и Тео припомнил слова Кобзаря: «Лишь друг может отдать, ничего не взяв взамен». Стало быть, Охотник знал правило, – таким образом, кладбищенские были ему верными друзьями, а он – им. Оттого его уважали, хоть и сомневались в неживой природе. Все, кроме Шнырялы, – ведь она презирала его камни.

В тот момент, когда Теодор повесил яшму на грудь, послышались крики. Теодор и Охотник обернулись: тетушка Фифика накинулась – кто бы мог подумать! – на Шнырялу.

Девушка, имея крайне свободолюбивый вид, шествовала в сторону леса, – видимо, порыскать в поисках ключей. Тут-то ее и перехватила Фифика:

– Ты с дуба рухнула?! Тропа лесная заросла, девушки по домам сидят! Только дурные сейчас в лес пойдут, тогда их точно не сыщешь! Неужто не видала, сколько змей проснулось? Господарь Горы бодрствует и ищет себе невесту!

Шныряла недоуменно подняла бровь:

– Вы издеваетесь? Какой, к черту, Господарь? Делать мне нечего, чтобы следить за какими-то полоумными Господарями, из которых песок сыплется! Не верю в это! Бредни!

Фифика выпучила глаза:

– Дуреха! Вертай обратно! Залезь в конуру и носа не высовывай, иначе и тебя утащит Змеиный царь под землю.

Тут Шныряла почему-то промолчала.

Теодор не понял, что произошло. Фифика, увидев, что девушка не противоречит, обрадовалась и принялась расписывать, какой это злобный господарь, да страшный, да сильный.

– Царь он, каких еще не видывал глаз человеческий и не увидит, ибо не дозволено простому люду. Исполинский змей, живущей под третьей землею, там раскинулось его царство, во мраке тверди.

– Под землей? – повторила Шныряла.

– Под землей.

– Царь?

– Как же! Клянусь своим надгробием!

– Змей?

– Гигантский, с хвостом таким, что может часовню обмотать по кругу и хвоста еще на звонарню останется. А зубы! Каждый клык – что новорожденный месяц, белее снега, острей ножа. На кончике – яд, одна капля – и войско в землю сойдет. Один взгляд Господаря – в камень обратишься. Один вздох – подснежники обернутся землей…