Мила Младова – Запретная для авторитета. Ты будешь моей (страница 11)

Я вздохнула, раздражаясь.

— Почему ты должен быть таким загадочным?

Он потерся своей щекой о мою.

— Говоря об этом, я захожу на запретную территорию. А я не хочу идти туда прямо сейчас.

— Хорошо. Давай не будем, — на сегодня действительно хватит.

Герман перевернул меня на спину и стал целовать. Прикасался ко мне, доводя до дикого возбуждения. И только тогда, когда я стала мокрой, он вошел в меня.

Его глаза прищурились.

— Просто для ясности... Если Коля когда-нибудь позвонит тебе посреди ночи и устроит что-то подобное, я сломаю ему ребра. Я храню то, что принадлежит мне. Я не отдам тебя ни ему, ни кому-либо еще.

Каждый толчок был мучительно медленным и удивительно глубоким. И только когда я взорвалась, он ускорил темп и стал вбиваться в меня все сильнее и сильнее. А потом я кончила снова, и он сорвался прямо за мной.

Скатившись с меня, он положил ладонь мне на живот и сказал:

— Лежи. Я хочу, чтобы часть меня оставалась внутри тебя, пока ты спишь.

— Ни в коем случае, — как только я почувствую свои ноги, сразу пойду в ванную. Но нежные пальцы убрали мои волосы с лица, а мягкий рот зашептал мне на ухо что-то ласковое, и я почувствовала, как падаю в объятия крепкого сна…

Глава 11

Колокольчик над моей головой звякнул, когда я переступила порог пекарни на следующее утро. Аппетитные ароматы выпечки, свежего хлеба и специй окутывали с ног до головы, но не успокаивали. Не тогда, когда мне предстояла встреча с одним человеком, который ждал меня за столиком в углу.

Его охватило облегчение, когда он увидел меня. Наверное, думал, что я не приду, учитывая, что я опоздала на десять минут. Естественно, я не была так уж рада его видеть. В лучшем случае Литвинов был занудой. В худшем — жутким сталкером. При любом раскладе я не хотела бы находиться рядом с ним.

Тем не менее я немного поболтала с продавцом, пока выбирала кофе и кекс на кассе. Затем я направилась к столику. Вежливо улыбнувшись, Литвинов встал, когда я подошла ближе.

— Доброе утро. Я уже начал думал, что вы не придете.

— Извините, немного не рассчитала время, — сказала я, садясь на стул напротив него. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. В пекарне было довольно тихо, Вокруг нас болтали редкие посетители.

— Я рад, что вы пришли, — наконец начал он.

Жесткая бумага рвалась потрескивала, когда я отдирала ее от кекса.

— Вы не будете ничего есть?

— Нет, — он похлопал себя по слегка округлившемуся животу. — Мне нужно следить за фигурой, — ну, а я не собиралась следить за своей — кексы и пирожные, по моему скромному мнению, очень полезны для души.

Соединив руки, словно в молитве, он наклонился вперед.

— Я благодарю вас за то, что вы пришли на встречу со мной. Я понимаю, что вы не любите давать интервью. Должен сказать, меня глубоко удивило, что в итоге вы согласились, — это был завуалированный вопрос, но я его проигнорировала. Он быстро улыбнулся мне. — Как я уже объяснял, меня интересуют отношения между вами и вашим отчимом. Я не просто хочу написать о его преступлении и биографии. Я хочу написать о том, каким человеком он является сегодня. Конечно, это трудно сделать, когда он не желает давать интервью.

Я вгрызлась в кекс и чуть не застонала. Он практически таял у меня во рту вместе с маленькими кусочками шоколада.

— Большинство считает, что люди не рождаются социопатами, что ряд факторов заставляет их стать такими, — продолжил Литвинов. — Я тоже так считаю. Мне всегда было интересно, могут ли они перестать быть социопатами. Когда-то они были — по крайней мере в какой-то степени — вполне нормальными людьми. Что-то изменило их. Могут ли они измениться обратно? Если обычные люди могут измениться, то, возможно, и они тоже могут. Поначалу Андрей Калинин с удовольствием давал интервью и рассказывал о своем прошлом. Ему нравилось внимание. Ему нравилось будоражить других заключенных. Его бросали в одиночку много раз.

Для меня ничего нового в этой информации не было. Вместо того, чтобы что-то комментировать, я сосредоточилась на своем кексе.

— Но потом появились вы с мамой, и он изменился — или изменилось его поведение. Он отказывается от интервью или не делает ничего, что могло бы привлечь внимание к его имени, и он сделал это, чтобы защитить вас от лишнего внимания. Охранники говорят, что он вежливый и спокойный. Они говорят, что он соблюдает устав и не поднимает шума. Он не рассылает письма другим поклонницам, которые признаются ему в любви, что говорит о его преданности вашей матери.

Он сделал паузу, и я поняла, что он ждет моих комментариев. Я промолчала.

— Не знаю, изменила ли его семья или нет. Факт остается фактом: по крайней мере, он принял решение стать другим. И я должен спросить себя, что есть такого в вас и вашей матери, что убийца-социопат так сильно привязался к вам?

Этот вопрос я задавала себе несколько раз. И никогда не находила ответа.

— Полагаю, у вас есть теория, — сказала я, откусывая еще один кусочек от кекса.

— Уверен, что вы видите связь между вашей матерью и его собственной. Они обе оказались в трудном положении. Но одна заботилась о своем ребенке, а другая пренебрегала им, подвергала опасности. Возможно, Екатерина, будучи той самой матерью, о которой он мечтал, успокаивает в нем злого, нелюбимого ребенка. Или, возможно, он видит в ней часть себя — если мои исследования не ошибочны. Они оба жертвы насилия, оба не приняты обществом такими, какие они есть, и оба по-своему ущербны. Возможно, дело в чем-то другом. Не поговорив с вашей матерью и не узнав об их отношениях, очень трудно прийти к какому-либо выводу.

Покончив с кексом, я вытерла салфеткой крошки с пальцев и рта.

— Она не хочет с вами разговаривать, так что вам придется довольствоваться теориями.

— Что касается ваших с ним отношений, Агата, то их тоже трудно понять до конца. Изначально я предполагал, что он считает себя достойным быть отцом, потому что вас обоих отверг один из родителей. Я предположил, что он защищал вас так же, как хотел, чтобы кто-то защитил его — что он в каком-то смысле исправляет ошибку. Андрей, в конце концов, ищет справедливости.

— Но вы больше так не думаете?

— То, как он говорит о вас... это слишком по-отцовски, чтобы быть чем-то настолько банальным. Это нечто большее. В его жизни никогда не было никого, кого нужно было бы защищать, о ком пришлось бы заботиться. Не было никого, кто полагался бы на него в любом смысле этого слова. Без связей люди могут чувствовать себя отрезанным ломтем. Как будто у них нет ценности или причины для существования, — он сделал паузу, его глаза сузились. — Потом с ним случились вы. В детстве вы были уязвимы и не могли позаботиться о себе. Впервые Андрей был кому-то нужен. Маленькому человеку, который теперь полагался на него. Став его дочерью, я думаю, вы дали ему... цель, скажем так? Причину для существования. По идее, он должен испытывать к вам эгоистичную любовь. Но это не так. Андрей заботится о вас ровно настолько, насколько он вообще способен заботиться о ком-то. Его «роль» в жизни теперь не «мститель», а «отец». И это действительно заставляет меня задуматься, сможет ли Андрей жить нормальной жизнью. Жизнью, в которой не было бы навязчивого желания причинять боль. Жизнью семейного человека.

Если бы он сказал такое моей маме, она бы не выдержала. Мама верила, что Андрей сожалеет о своих преступлениях и даже не думает их повторить. Она твердо верила, что мы сможем стать настоящей семьей, если его когда-нибудь выпустят на свободу. А я? Я не была так уверена в этом.

Мне хотелось сказать Никите, что я считаю его неправым; что если его теория верна, то наверняка другие убийцы, которые были отцами и мужьями, смогли бы побороть свои порывы. Но я не сказала ничего. Я была здесь не для того, чтобы поделиться с ним своими мыслями или чувствами. Я была здесь только по одной причине. И эта причина как раз появилась в пекарне.

Глава 12

Я подняла глаза и улыбнулась, когда Герман подошел к нашему с Литвиновым столику.

— Привет.

Он прижался к моим губам легким поцелуем.

— Доброе утро, любимая.

— Герман, это Никита Литвинов.

— Правда? — схватив стул у соседнего стола, Герман пододвинул его и сел.

Положив одну руку мне на бедро, он сказал Литвинову:

— Ты ошивался около моего клуба. Я хотел бы знать, почему.

Никита выпрямился, оправляя лацканы своего пиджака.

— В этом нет ничего незаконного...

— Я сказал, я хотел бы знать, почему, — Герман выжидающе уставился на него.

Литвинов прочистил горло.

— Я хотел поговорить с Агатой. Я подумал, что, возможно, если я обращусь к ней в более непринужденной обстановке, например, в вашем клубе, ей будет легче говорить со мной.

— Это не объясняет, что ты делал возле гаража, — заметил Герман.

— Я не понимал, пока не попытался войти в клуб, что он предназначен исключительно для приглашенных гостей. Я подумал, что можно воспользоваться другим входом.

Он заставил меня вспомнить о другом журналисте, который однажды связался со мной, желая взять интервью. Этот засранец преследовал меня повсюду, не желая отступать. Он не стеснялся стоять возле зданий, в которые я входила, и всегда делал все возможное, чтобы попасть внутрь. К счастью, в конце концов ему надоело, и он вернулся в ту дыру, из которой выполз.