Мила Младова – Муж моей подруги (страница 34)

Но на самом деле она не расстроена; ее внимание уже переключилось на Ваню.

- Ты же понимаешь, что обязательно, - говорит Володя. - Обними меня. - Он прижимает дочь к себе так крепко, что она взвизгивает:

- Папочка! Ты меня раздавишь!

- Хочешь, мы проводим тебя на вокзал? - спрашиваю я Володю, когда Эля вприпрыжку возвращается к Ване.

- Не нужно, спасибо.

- Нет, мы с детьми тебя проводим, а на обратном пути зайдем в пиццерию.

- Ну, тогда ладно, - неловко соглашается он. В этот солнечный день многое из того, что было ослепительным в Володе, кажется потускневшим: его плечи опускаются, черты лица удлиняются и грубеют; даже его волосы кажутся менее золотистыми. За один вечер его жизнь изменилась навсегда. Он смотрит на меня, и долгий медленный румянец разливается от его шеи вверх по подбородку к щекам, но я не верю, что это румянец гнева.

Он говорит:

- Юля. - Мои глаза наполняются слезами. - Послушай. Я понимаю, это слишком тяжело для тебя, и это несправедливо, что мы все уезжаем.

- Было бы неправильно, если бы ты остался.

Он обдумывает мои слова; он знает, что я права.

- Это не конец света, - мягко говорит он. - Это даже может быть...

- Нет. - Я быстро отворачиваюсь. - Эй, Ваня! Эля! Собирайтесь. Давайте проводим Володю и сходим в пиццерию!

- Ура! - кричат они, и в спешке Ваня ударяется головой о стол, а Эля опрокидывает часть домика,

По дороге Ваня и Эля болтают. Мы с Володей молчим. У самого вокзала Володя спрашивает:

- Какие у тебя планы?

- Я проведу остаток лета тут с детьми.

- Ты не возражаешь? Я имею в виду - против компании Мити и Эли.

- Ты же знаешь, что нет.

- Да, но очень трудно следить за четырьмя детьми.

Я встречаюсь с ним взглядом. Даже мимолетный обмен взглядами вызывает ток между нами, и я быстро отвожу взгляд.

- У нас все будет хорошо.

Но позже, когда я собираю еду, полотенца и купальники и отправляюсь с детьми на пляж, я задаюсь вопросом: действительно ли у нас все будет хорошо.

За одну ночь мой разум наполнился воспоминаниями и страхами, мешая моему видению нормальной жизни.

Дети этого не замечают; сейчас конец лета, и воздух переливается от тепла и света. Они бегут по горячей гальке и с визгом ныряют в море. Я нахожу место для всех наших вещей и приступаю к своим обязанностям - раскладываю полотенца, обустраивая наш маленький пляжный домик на день. Ваня плещется вместе с Элей, катается на плечах Мити и с визгом плюхается животом в волны, заливисто смеется и не кашляет.

Интересно, о чем они думали, как могли Максим, Кира и Володя оставить мне на попечение четверых детей? Пока солнце медленно скользит по небу, я притворяюсь, что читаю книгу, но на самом деле я наблюдаю за каждым их движением с какой-то отчаянной бдительностью, как будто меня проверяют, как будто сейчас открылась правда, что я никчемная, безрассудная, опасная женщина, жалкое подобие матери. Дура. Угроза.

Я забыла свои солнечные очки. Солнечные блики на воде такие яркие, что ослепляют меня, мои глаза горят от усилий наблюдать за детьми в мерцающем свете, и я рада, что дискомфорт отвлекает мой разум от соблазнительного шепота ненависти к себе, который возник в моем сознании вчера и угрожает умножиться, уничтожив все другие мысли. Когда воспоминание о выражении лиц Максима, Киры и Володи прошлой ночью грозит заставить меня разразиться потоком слез прямо здесь, на солнечном пляже, перед детьми, я впиваюсь ногтями в свои ладони, и эта боль, чистая и пронзительная, отвлекает мой разум и дарит жгучий момент облегчения.

Но я здесь взрослая. Я напоминаю себе, что важно быть рациональной, собранной, решительной. Хотя бы потому, что остальные трое покинули нас, эти дети полностью на моем попечении, и я обязана защищать их. Сейчас. В этот момент. И в следующий. Поэтому я слежу за каждым их движением в воде и намазываю их кремом от загара. В конце дня я забираю их и отвожу домой. Мы все принимаем душ, приводим себя в порядок, старшие дети помогают мне нарезать овощи для салата, пока Ваня и Эля возвращаются к своему карточному домику.

Дети не умеют есть аккуратно. За ужином они смеются, когда кусок котлеты вылетает с тарелки или макароны разлетаются по столу. Они шутят, дразнят друг друга и издают непристойные звуки. Они смеются так сильно, что плюются. Я позволяю им все. Главное, что я вижу их счастливые лица.

Каждый вечер Кира звонит, чтобы поговорить со своими детьми. На третий вечер Кира просит Митю передать трубку мне.

- Мои дети еще не свели тебя с ума?

Я скучаю по тебе, Кира! Мне хочется плакать. Я так растеряна, так одинока, так виновата! Боже, я бы все отдала, чтобы по-настоящему поговорить с тобой сейчас. Но ее голос холоден и формален. Я отвечаю:

- Еще нет.

- Они могут вернуться домой в любое время. Просто дай мне знать. Я скинула тебе немного денег на продукты.

Она говорит, словно незнакомка.

Кира, моя Кирочка!

- В этом нет необходимости.

- Я знаю. Но я не хочу чувствовать себя неловко.

Услышав это, я не могу удержаться от смеха.

- Да уж, я бы не хотела, чтобы ты чувствовала себя неловко.

Мгновение она молчит, а когда отвечает, ее голос звучит мягче.

- Как Ваня?

- Отлично. Он кажется совершенно здоровым. В сентябре поедем на полное обследование. Как Кирилл?

- Не очень хорошо.

- Возможно, тебе стоит поговорить с ним обо всем, что случилось. Он мудрый.

- Возможно.

Мы начинаем разговаривать. Надежда разгорается во мне ярким пламенем.

- Я хочу, чтобы ты знала, что я ничего не рассказывала Володе.

- О чем?

- Ты понимаешь, что я имею в виду. О мужчинах... О тех первых летних месяцах здесь.

- Это было давно, Юль.

- Да, ну, как и неверность Володи. И моя.

- Но ты была моей лучшей подругой, Юль. Вот что важно.

- Я знаю. Я очень виновата перед тобой. Тебе обязательно нужно поговорить с Володей.

- Зачем? Потому что тебе от этого станет легче, потому что ты хочешь все выложить начистоту? - Ее голос становится сердитым. - Мне жаль Ваню, но не используй его болезнь, чтобы разжалобить меня.

- Кира…

- Мне нужно идти. Позвони мне, если захочешь, чтобы я приехала за детьми.

Максим мне не звонит, поэтому я звоню Стасу, у которого есть друзья, работающие в газете.

- В чем дело? - лениво спрашивает Стас.

Я начинаю рассказывать Стасу о Ване и чувствую, что у меня перехватывает горло. Если я расскажу Стасу, это каким-то образом сделает болезнь Вани более реальной. Приблизит ее. Ваня еще даже не знает об этом; мне кажется нечестным сообщать эту информацию кому-то не из нашей семьи. Кроме того, я не заслуживаю утешения в виде сочувствия Стаса.

- Мы с Максимом поссорились, Стас. Очень серьезно.

- Значит, у Максима депрессия?

- Возможно. Не мог бы ты присмотреть за ним? Позвони мне, если до тебя дойдут слухи, что там у него на работе.

- Будет сделано.

- Как Соня?