Мила Младова – Муж моей подруги (страница 20)

- Да, - ответил Ваня. - Я встретил мальчика с перевязанной ногой!.

- Ты увидишь здесь много таких деток. Ты справился с этой частью, Ваня. Анализы еще не готовы, придется немножко подождать. - Он смотрит на часы. - У нас есть отличный буфет.

- Можно мне посмотреть аквариум, мам? - спрашивает Ваня.

- Конечно. Я беру его за руку, и мы вместе идем по коридору, по ярким квадратам и треугольникам.

В буфете мы покупаем булочки и сок, но я на самом деле не голодна, а Ване не терпится добраться до аквариумов, поэтому я заворачиваю нашу еду в салфетки и складываю в пакет; мы можем съесть ее позже, по дороге в Сочи.

- Ого, мам! Посмотри на это!

Рыба, на которую показывает Ваня, блестящая, желтая, плоская и шелковистая, как тюльпан с глазами. Ваня прижимается лицом к стеклу.

- Что это за рыба, мам?

- Я не знаю. Давай поищем информацию о ней в Интернете.

Он бежит и поворачивается, следуя за рыбой, которая плавает взад-вперед.

- Такие рыбы водятся в Черном море?

- Вряд ли. Я думаю, это тропические рыбы. Им нужна очень теплая вода.

- Мы можем завести такую рыбу?

- Конечно. Надо еще посоветоваться с папой, но я думаю, что он будет не против.

Мой голос срывается, когда я говорю это. Наши полчаса почти истекли. У меня пересохло в горле и во рту.

Мы возвращаемся на четвертый этаж. Я оставляю Ваню в коридоре, а сама захожу в кабинет.

Доктор указывает мне на стул рядом с его столом.

Я сажусь, разглаживая юбку на бедрах.

За спиной Алексея Борисовича в окне виднеется идеальный прямоугольник голубого неба. Его стол завален бумагами, компьютерными распечатками, конвертами из плотной бумаги, ручками, памятками.

Он начинает говорить:

- Мне очень жаль, что приходится говорить Вам это, но у Вани…

Мне всегда нравилось наблюдать за штормами, обрушивающимися на Сочи. Я покидала тепло дома, чтобы отправиться на пляж, где я стояла, наблюдая, как волны вздымаются и разбиваются о берег, сердито ревя. Ветер налетал на меня, отбрасывал назад, чуть не опрокидывал. Шум и безграничная мощь завораживали и возбуждали. Я стояла и смотрела на бушующую стихию, засунув руки в теплые карманы. Из носа текло, глаза слезились, лицо было мокрым от соленых брызг. Зубы стучали, а тело тряслось, как флаг, развеваемый штормом. В конце концов мне становилось так холодно, что я заставляла себя повернуться спиной к морю.

Но последние пару лет шторма обрушивались на Сочи с неожиданной силой. Два года подряд стихия становилась беспощадной и неконтролируемой.

Сейчас, когда я сижу и слушаю этого доброго и красноречивого доктора, мне кажется, я чувствую, как мой стул дрожит подо мной. Я знаю, что нахожусь на самом краю своей жизни. Я сжимаю подол своей юбки. Невидимая волна, поднимается и обрушивается на меня, утягивая в свой холодный клубящийся мрак.

- Муковисцидоз, - говорит Алексей Борисович.

Его губы продолжают шевелиться, но почему-то слова не доходят до моих ушей. Теперь я знаю, почему у меня случались приступы тревоги. Все это время мое тело предупреждало меня. Я сижу совершенно неподвижно, но чувствую себя так, словно барахтаюсь в густой воде, которая шумит у меня в ушах и заставляет вселенную наклоняться. Меня тошнит.

- Наследственный генетический дефект… от обоих родителей.

Его слова проплывают мимо меня, как рыбки, которыми Ваня восхищался в аквариуме. Что обычно говорят? Дети расплачиваются за грехи отцов? Как насчет грехов матерей? Ваня вынужден расплачиваться за грехи своей матери.

Ваня, думаю я, Ваня. Боже мой. Что я наделала?

Глава 21

Июль 2014 года

В конце июля, почти через три месяца после рождения ребенка, я отправилась в редакцию газеты. Прошло много времени с тех пор, как я была там в последний раз. Недели. Месяцы. Возможно, почти год. По мере того, как рос тираж газеты, рос и ее штат. Теперь я писала статьи лишь изредка, в экстренных случаях.

Я глубоко вздохнула и толкнула входную дверь. Комната была наполнена шумом и гвалтом, которые резко оборвались, когда Оля Григорьева закричала:

- Юля!

Перестук пластиковых клавиш компьютерной клавиатуры прекратился. Люди поднимали на меня глаза, удивленные моим появлением, как будто я была призраком. Карина Габидуллина была единственной, кто продолжал работать.

- Как ее звали? - спросила она человека на другом конце провода.

Я сделала укладку, накрасила губы. Мой желтый сарафан в цветочек сидел на мне свободно, но он мне шел. Тем не менее большинство сотрудников не знали, как ко мне подступиться.

- Я просто заскочила на минутку повидаться с Максимом, - бодро объявила я.

- Он в своем кабинете, - ответила Оля.

- Я знаю дорогу.

Я улыбнулась ей и уверенно прошла мимо.

Я постучала и вошла в кабинет Максима, и, оказавшись в комнате, плотно закрыла за собой дверь.

Он оглянулся через плечо, увидел меня и повернулся так резко, что ударился коленом о ножку стола.

- Юля? Что ты здесь делаешь?

- Нам надо поговорить.

Он выглядел настороженным.

- Конечно. Присаживайся.

Он указал на поцарапанный деревянный стул у письменного стола.

Я села, слегка передвинув стул.

- В чем дело? Что-то случилось?

Я старалась быть позитивной.

- Максим, я хочу, чтобы ты поехал со мной в Сочи в августе.

Он моргнул.

- Ты поэтому пришла сюда?

- Кажется, у нас не получается поговорить дома.

- Дорогая, послушай…

- Нет, Максим, ты послушай! То, что ты делаешь, несправедливо.

- Что я делаю?

- Все время работаешь. Игнорируешь меня. Отстраняешься от меня.

- Ты же знаешь, что это не так…

- Ты не разговаривал со мной, по-настоящему не разговаривал со мной с тех пор, как умер…

- Вряд ли это подходящее место…

- Ты не обнимал меня, мы не занимались любовью...

- Это не место для такого разговора!

Его лицо покраснело от гнева и смущения.