Мила Гейбатова – Развод. Мы больше не твои (страница 2)

Но, конечно, ничего такого не происходит. Магии в нашем мире нет, есть только голые факты. И они в данный момент беспощадно бьют по моей психике.

Мой мозг генерирует отвлеченные мысли, не давая скатиться в истерику. Например, то, что девушка на фотографии красивая, я произнесла про себя уже раз десять, наверное. А еще она блондинка. Глебу всегда нравились блондинки, уж я–то знаю, лет десять как дополнительно обесцвечиваю свои русые волосы.

– Оленька, где же ты? Вазу никак не найдешь для Глебушкиного подарка? Мы торт достали, – доносится до меня голос свекрови.

Она уже близко, вот–вот войдет в спальню, и эта мысль отрезвляет меня.

Быстро поднимаюсь на ноги и заталкиваю ненавистные фотографии под кровать. Едва успеваю, как Анна Николаевна открывает дверь и с любопытством осматривается.

– Я иду. С цветами ничего страшного не случится, – отрывисто произношу и делаю шаг вперед.

– Нет–нет, ни в коем случае! – восклицает мать Глеба. – Я сама их поставлю, помогу тебе.

Она бесцеремонно заходит внутрь и берет букет с кровати, разглаживая складочки на покрывале. Потом ее цепкий взгляд падает на ярко–выкрашенный подоконник, то самое необходимое мне пятно среди общего безликого интерьера.

Анна Николаевна недовольно поджимает губы и уже собирается что–то сказать, но я не в состоянии слушать ее нравоучения. Только не сейчас, когда я узнала, чем на самом деле так занят ее сын в командировках.

– У меня нет вазы под этот букет, – бесцеремонно отбираю цветы у свекрови, – не нужно было Глебу так тратиться, все равно завянут.

– Ой, я же привезла подходящую вазу! – восклицает Анна Николаевна. – Вернее, Мишенька привез, я его попросила. Идем скорее.

Буквально заставляю себя выйти из комнаты вслед за матерью Глеба. В голову закрадывается малодушная мысль, что когда я вернусь ночью в спальню, никаких фотографий уже не будет. И можно будет сделать вид, что ничего не произошло, мой брак все так же образцово прекрасен.

Ваза действительно находится в машине Михаила Юрьевича. И именно такого размера, как нужно.

– Удивительная предусмотрительность, вы как будто знали, какая ваза мне понадобится, – безэмоционально комментирую, засовывая ненавистный веник в воду.

– Хм, – на мгновение на лицо Анны Николаевны набегает тень, а у меня появляется подозрение о том, что она в курсе дополнительного конверта с сюрпризом, – я не скажу, что знала, но такая мысль у меня была, скрывать не буду.

Ее реплика прозвучала крайне двояко. Или это я теперь везде ищу двойное дно? В любом случае, пока я не начала спрашивать свекровь, о чем именно она догадывалась и почему не сказала мне, я отворачиваюсь к торту.

– Наконец–то задуем свечи, – натягиваю на себя улыбку и зажигаю свечку.

А не отнеслась бы я отрицательно к самой свекрови, скажи она мне, что Глеб мне изменяет? Гонцов плохих вестей никто не любит.

И что же мне делать теперь? Поделиться с ней? Спросить совета? Своей–то матери у меня нет.

– Какие молодцы, задули свечку, мои хорошие пошли в папочку, – в мой разум проникают слова Анны Николаевны, и я не сразу понимаю, что пропустила важный момент в дне рождении детей, зависнув в своих мыслях.

Спасибо Маше, она снимала нас на камеру. Смогу увидеть все со стороны.

– В папочку, ха, – усмехаюсь, – я тоже могла задуть свечку на торте в год. Это не показатель гениальности или какого–то особого таланта. А внешне так вообще оба больше на меня похожи. По крайней мере, пока что.

Свекровь постоянно расхваливает своего сына, а меня пытается задвинуть на второй план. И обычно я отношусь к этому с юмором. Глеб единственный ребенок в семье, и любовь матерей к их мальчикам давно и красочно проиллюстрирована в литературе и кинематографе. Да и трудно найти семью без одной такой истории. Но сейчас я не в состоянии шутить и легко ко всему относиться.

– А вот у нас что старший, что младшая не смогли задуть свечку на торте даже в два. Так что, Оль, у вас семья гениев, – говорит Маша, пытаясь разрядить атмосферу.

– А–хах, – выдавливаю из себя натужный смех. – Ладно, давайте пить чай и расходиться. Мне еще это все убирать и детей укладывать.

– Так, может, давай мы поможем. Чего ты одна будешь все здесь драить, – предлагает подруга, смотря на меня сочувствующе.

– Глебушка предлагал Оленьке нанять приходящую помощницу по хозяйству, она отказалась, – тут же вставляет свои пять копеек Анна Николаевна.

Да, предлагал. Я же, дура, семейный бюджет берегла и из себя героиню строила. Да и как предлагал, один раз спросил мимоходом и все. Формально изобразил из себя заботливого мужа, по факту оставшись равнодушным.

– А знаете, завтра вызову клининг, вы правы. Что же, чай, – хлопаю в ладоши и с преувеличенным энтузиазмом тороплюсь на кухню.

Глава 3

Гости ушли. На удивление, дети улеглись спать без истерик. Без дневного сна у меня теперь целый поздний вечер наедине с собой.

Медленно обвожу глазами сантиметр за сантиметром каждой комнаты в нашем с Глебом доме. Вот тут я уступила желанию мужа поставить панорамные окна, чтобы любоваться рассветами и закатами. В итоге получилось красиво, не спорю, мне нравится, но я любуюсь природой, как правило, в гордом одиночестве и вполне обошлась бы без этого.

Дальше у нас идет чисто мужской кабинет, как будто в нашем доме минимум триста квадратов, и разнополых детей не нужно будет расселять по мере их взросления.

А тут у нас должна была встать этажерка с комнатными цветами. Я до сих пор вижу в своей голове, как красиво и зелено было бы здесь, осуществи я желаемое.

Но Глеб убедил меня, что в общий минималистичный стиль дома целая куча растений не впишется. Да и куда мне за ними ухаживать, я ведь тоже работала до рождения двойняшек.

И точно так же, как и сейчас, большинство времени дома проводила без мужа. Как–нибудь нашла бы силы на растения, никуда бы не делась.

А цвет стен в нашем доме? Он же ненавистно–минималистично–серый!

Это я еще не вспоминаю всякие мелочи типа картины, которую я хотела повесить в спальне, но она, по мнению Глеба, хорошо смотрелась в дальнем углу коридора, зато его дурацкий постер я обязана лицезреть каждый день.

Хотя…

Стремительно захожу в нашу спальню и срываю постер над кровать. Глеб так и не потрудился приобрести для него рамку.

– Хватит с меня всего серого, хватит надоевшей минималистичности, – приговариваю, с остервенением отдирая уголки, – я больше не собираюсь с этим мириться. Ай! – неловко ударяюсь о спинку кровати. – Да что ж такое–то! – восклицаю в потолок и неожиданно для себя начинаю рыдать.

Причем рыдаю сильно, с надрывом, хорошо, дверь плотно закрыла, не должна разбудить детей, а то моим завыванием сейчас позавидовала бы сама банши, которая является ирландской предвестницей смерти, согласно преданиям.

Скатываюсь с кровати на пол, а мои завывания все не утихают. Я никогда не представляла, что во мне столько слез. Они всегда были в глубине, на самом дне моей сущности, а тут внезапно поднялись на поверхность и прорвали годами выстраиваемую плотину.

Мне так жалко себя. Я, наверное, даже не представляла себе до этого дня, сколько раз я уступала Глебу. И что в итоге?

Я рожаю ему детей, обслуживаю его дом, а он развлекается с какой–то белобрысой девкой и даже не потрудился приехать на день рождение сына и дочки. Хватаю с тумбочки нашу с Глебом фоторамку и швыряю ее в стену.

– Скотина, – цежу сквозь зубы.

Наконец–то поток слез прекратился, осталась только икота, лишний раз напоминающая, насколько я жалкая.

Видеоняня издает шорохи, испуганно хватаю ее, но на экране с трансляцией все нормально. Фух, к счастью, моя истерика не разбудила детей. Кладу видеоняню на прикроватную тумбочку и цепляюсь взглядом за телефон.

Я страшусь взять его в руки, очень страшусь. Словно, возьми я его, и все, пути назад не будет. Останется только одна дорога. А я до сих пор не уверена, что хочу по ней идти. Да, надо, да, обида и предательство обязывают, но я не хочу.

Неизвестно, сколько бы я так просидела, но тут мой телефон внезапно оживает. Кто–то звонит, и я снова страшусь.

Мое поведение глупое, нужно с ним завязывать. В конце концов, от этого разговора никуда не деться, я не собираюсь бить себя по голове в надежде вызвать амнезию. И никаких притянутых за уши оправданий поведению Глеба на фотографиях тоже не будет. И потому какого черта.

– Алло, – произношу решительно, нажимая на сигнал вызова.

Глава 4

– Оленька, деточка, я там у тебя, кажется, забыла свою кашемировую накидку, – в телефоне раздается совсем не тот голос, который я ожидала услышать.

Смотрю на экран, да, мне не показалось. На эмоциях сама себе что–то там в голове придумала и рада стараться.

– Обязательно посмотрю, Анна Николаевна, не волнуйтесь. Я ее никуда не дену, если найду, – отвечаю устало.

Мне вообще плевать на какую–то кофту, у меня жизнь рушится, а она об одежде.

– Спасибо, милая. Ну как ты там? Детки уснули? Глеб звонил?

Свекрови мало спросить по делу, ей еще и светский разговор нужно завести.

– Как обычно. Да. Нет, – отвечаю безэмоционально.

На языке так и вертятся едкие слова про ее любимого Глебушку в обнимку со светловолосой красавицей. Но я молчу. За столько лет брака привыкла молчать, и от этой привычки не так–то легко избавиться.

– Какая–то ты расстроенная, случилось чего? Глеб что–то не то написал в букете?