Мила Дуглас – Чеджу. Танец любви (страница 1)

Мила Дуглас

Чеджу. Танец любви

От автора

От автора

Дорогой читатель,

Прежде чем вы отправитесь в это путешествие, я хочу, чтобы вы начали его с самого начала – с книги «Сеул: танец отчаяния». Да, в новой книге вас ждет ХЭ, но путь к нему будет вымощен испытаниями, которые покажутся героям невыносимыми.

Я пишу эти строки, чтобы предупредить вас: эта история – не развлечение. Она родилась из тьмы, и она честна. Это роман о боли, предательстве и о том, как собрать по кусочкам свое разбитое «Я». В нем вы столкнетесь с детализированными сценами насилия, психологического абьюза и откровенными сценами (18+), которые служат одной цели – показать всю глубину падения и всю силу возрождения.

Я не оправдываю тиранов и не верю, что любовь исцеляет монстров. Я верю в жертву, которая находит в себе силы стать охотницей. Если вы ищете такую историю – историю, где сильная героиня борется и побеждает, – то вам сюда.

Сюжет построен как психологический триллер, с загадками и поворотами, но его сердце – это психологическая драма.

Берегите себя. Вы всегда можете сделать паузу, если почувствуете, что чтение задевает вас слишком сильно.

С любовью,

Мила Дуглас.

Глава 1

Океан на Чеджу был не синим. Он отливал жидким серебром, переливающимся под солнцем в дымчатом тумане. Волны не гремели, а тихо вздыхали, накатывая на черный вулканический песок шелковыми языками пены. Этот звук – мерный, древний, утробный – стал саундтреком их нового бытия. Прошел уже год. Год, за который раны на ее душе медленно, под чутким вниманием Ки Чхана, затянулись прочными рубцами. Света больше не вздрагивала от тихого щелчка двери. Здесь, на краю земли, власть Хана Джисона казалась химерой, кошмаром, приснившимся в другом измерении. И ей здесь нравилось бесконечно больше, чем в шумном, давящем Сеуле. Здесь был ее новый дом.

Света ходила к психологу, с которой они могли говорить часами. Доктор Ли, женщина с мягкими глазами и тихим голосом, стала проводником по заминированным полям ее памяти. Именно она дала имена тем демонам, что Света носила в себе.

– Насилие редко начинается с крика и удара, Светлана, хотя и такое бывает, – говорила доктор Ли. – Но чаще оно прорастает как семечко, с маленького, почти невинного замечания. «Эта юбка слишком короткая, на тебя будут смотреть», «Твои подруги тебя используют, я один тебя понимаю». Он не рушил вашу реальность одним махом, он подпиливал ветку, день за днем, пока вы не перестали доверять собственному мнению. Вы вдруг стали ничем, и ваша вина за это росла с каждым днем.

Света слушала, и кусочки пазла в ее голове с треском вставали на свои, ужасающие места. Вспомнились бесконечные упреки в неблагодарности, сцены жестокости, изоляция от внешнего мира под предлогом заботы о ее безопасности.

– Это называется «газлайтинг», – объясняла психолог. – Он заставлял вас сомневаться в собственном восприятии, в своей адекватности. Вы перестали доверять себе, а значит, стали полностью зависимы от его оценки.

Самым трудным было осознать, почему она не ушла. Почему терпела. Доктор Ли терпеливо объясняла механизм травматической связи.

– Он чередовал жестокость и моменты нежности. Это как лотерея. Жертва живет в надежде на «хорошие» дни, цепляется за них, оправдывая «плохие». Это формирует зависимость сильнее наркотической. Ваша психика была сломана и перестроена под него. Он создавал в вас ощущение, что вы постоянно ошибаетесь, что без него вы пропадете. Так абьюзер формирует связь. Вы извинялись за вещи, которые не должны были требовать извинений.

Самым трудным было осознать цикличность. Доктор Ли рисовала на листе круг.

– Он не был монстром двадцать четыре часа в сутки. Вот фаза нарастающего напряжения – он хмур, вы ходите по струнке. Вот взрыв – унижения, иногда физическое насилие. А вот что шло потом?

– Потом… – Света сжимала пальцы. – Потом он приходил с драгоценностями, покупал брендовые вещи. Говорил, что не контролирует себя, потому что слишком любит. И мы переживали такой яркий, сладкий период примирения. Я думала: вот он, настоящий, Джисон.

– Именно, – кивала доктор Ли. – Это «медовый месяц» и был тем крючком, который держал вас в ловушке. Вы жили от одного «хорошего» периода до другого, надеясь, что этот – последний, оправдывая все ужасы, что были между ними. Это классический цикл насилия: напряжение – инцидент – примирение – «медовый месяц». И так по кругу. С каждым витком ваши личные границы стирались все сильнее.

По вечерам, после сеансов, Света могла не спать всю ночь. Она перебирала в памяти эпизоды, прикладывая к ним новые, страшные ярлыки. «Цикл насилия». «Изоляция». «Патологический контроль». Ей было и стыдно, и горько, и невыносимо больно. Иногда ее охватывала ярость – не только на него, но и на саму себя, за свою слабость, за слепоту.

Справиться с этим ей помогали три вещи. Океан. Ки Чхан. И танец.

Океан был великим учителем. Она выходила на берег и кричала в шум прибоя все свои обиды и страхи. Или просто молча сидела, пока холодная вода омывала ее стопы, унося с собой частичку тяжелых мыслей.

Ки Чхан был ее тихой гаванью. Он никогда не говорил «я же предупреждал» или «надо было просто уйти». А был рядом. Его молчаливое присутствие, его руки, которые лечили и держали, были живым противоядием от ядовитой «любви» Джисона. С ним Света заново училась простым вещам: доверять, говорить «нет», быть собой, а не тем идеалом, которого от нее ждали.

И, наконец, танец. Она не репетировала «Лебединое озеро». Света танцевала свою боль. Назойливые воспоминания превращались в резкие, отрывистые движения. Чувство загнанности в угол – в серию стремительных пируэтов. А потом, на смену отчаянию, приходила медленная, тягучая пластика, рожденная шепотом океана и памятью о ласке Ки Чхана. Ее тело, бывшее объектом чужого вожделения и насилия, заново училось слушаться только ее. Оно становилось ее крепостью, ее языком, главным инструментом исцеления.

– Светлана-я, опять застыла, как цапля на охоте? – раздался сзади мягкий, знакомый до каждой интонации голос.

Света обернулась. Ки Чхан стоял в дверном проеме, опираясь о косяк. Его лицо, обычно сосредоточенное на приеме, было расслабленным, в уголках темных глаз затаились лучики морщинок – новые, появившиеся здесь, от солнца и, как она знала, от счастья. В руках он держал две чашки с парящим омуджи-ча, чаем из местных плодов.

– Не цапля, – улыбнулась Света, принимая свою чашку. Их пальцы встретились – ее, изящные, несмотря на появившиеся мозоли от домашних дел, и его – сильные, пальцы целителя. – Лебедь. Помнишь? Тот самый, умирающий.

– Тот лебедь давно уплыл, – Чхан сделал глоток, его взгляд стал серьезным. – Оставив здесь очень сильную и немного упрямую женщину по имени Светлана.

Их жизнь была простой, наполненной тихим, семейным уютом. Он устроился физиотерапевтом в местную клинику, она – преподавателем балета для детей в небольшой студии. Денег хватало на еду, аренду и бензин для его старенького джипа. Эта простота была их главной роскошью.

Сегодня был день приготовления кимчи. На столе лежала груда пекинской капусты, паста из красного перца, имбирь и чеснок. Они работали молча, в слаженном ритме, ставшем для них музыкой быта. Чхан солил капусту, а Света готовила острую пасту, ее пальцы, привыкшие к изящным па, с неожиданной ловкостью замешивали густую, алую массу.

– Пахнет грехом и спасением одновременно, – рассмеялась она, поднося к нему ладонь, испачканную перцем.

Чхан поймал ее руку и притянул к себе. Его губы коснулись ее запястья, слизывая каплю острой пасты.

– Спасением, – поправил он тихо. – Только спасением.

Его взгляд стал томным, тяжелым. Чхан не отпускал ее руку, а другой обнял за талию, прижимая к столу. Запахи чеснока, перца и моря смешались в головокружительный коктейль.

– Чхан, кимчи… – попыталась запротестовать Света, но голос ее дрогнул.

– Подождет, – прошептал он ей в губы, и его рот нашел ее.

Этот поцелуй был не таким, как обычно – не нежным и исследующим, а стремительным, властным, голодным. Пахнущий остротой перца и соленым потом. Он кружил голову сильнее любого вина. Его руки скользнули под просторную футболку, сдирая ее одним движением. Света ответила с той же дикостью, расстегивая его рабочую рубашку, жадно касаясь горячей кожи.

Чхан поднял ее и усадил на край кухонного стола, смахнув на пол несколько кочанов капусты. Холодная столешница обожгла кожу, а его тело, прижавшееся к ней, было огнем. Он снял с нее штаны, и они упали на плитку. Его пальцы, еще пахнущие солью, скользнули между ее ног, находя влажную готовность. Света вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи.

– Хочу тебя всего, – потребовала она, задыхаясь. – Сейчас.

Чхан вошел в нее резко, заполняя собой все пространство, вытесняя прошлое, боль, страх. Здесь, на кухне, среди разбросанных овощей и специй, под аккомпанемент шума океана, это было дико, по-земному, по-настоящему. Ее ноги обвили его талию, Света отвечала на каждый его толчок, встречая его с той же яростью и страстью. Это не был танец нежности. Это был танец жизни, плоти и крови, утверждение их права на это счастье, этот дом, эту совместную жизнь.

Он кончил с глухим стоном, зарывшись лицом в ее волосы. Ее собственное тело взорвалось волной блаженства, заставившей ее выгнуться и крикнуть, не стесняясь своего голоса.