Мила Дали – Предатель. Вернуть любимую (страница 7)

— Впустишь? — он первым прерывает застывшее между нами молчание.

Сильнее сжимаю дверную ручку, словно она сейчас единственная опора, которая меня держит, и растерянно оборачиваюсь к Арине.

— Проходите, Мирон Олегович, — кивает она, — я покурить выйду. — И прямо в домашних тапочках, вильнув в сторону от Суворова, обращается к мужчине с напугавшей нас болгаркой в руках: — Угостите даму сигареткой?

Вообще-то моя подруга не курит. Только нюхает иногда свои благовония ванильные или цитрусовые. Покурить — это был повод, чтобы освободить квартиру.

— Значит, здесь ты теперь живешь? — Мирон бегло осматривает крохотную прихожую и заостряет внимание на отклеившихся обоях. — Мило.

— Мне тут очень нравится, — не кривя душой, отвечаю.

А затем иду в кухню, не считая нужным изображать гостеприимную хозяйку. Сажусь за стол, прячу взмокшие от волнения ладошки в рукавах кофты, натягивая их.

Чай или кофе не предлагаю. Перебьется. Если бы причина нашей ссоры была не такая мерзкая, я бы тут уже пчелой кружилась возле Суворова, наверное, даже смогла бы сварить кашу из топора, чтобы угостить дорогого сердцу мужчину.

Он мельком осматривает и кухню.

Тяжело выдохнув, подходит к столу и, как-то саркастически ухмыльнувшись, опускает взгляд на свободную табуретку. Самую простую, на тонких железных ножках и маленькой сидушкой из искусственной кожи, усеянной мелкими дырочками от кошачьих когтей — вероятно, оставшихся после прежних арендаторов. У Арины животных нет.

— Не сломается, если я сяду? — Мирон теперь смотрит на меня, прищурившись как будто в усмешке.

— Нет… — цежу я раздраженно. Он не столько меня бесит, сколько я боюсь уединения с ним. — Говори быстрее, я тороплюсь, — ёжусь.

— С каких пор ты стала такой занятой? — Он все-таки садится за стол напротив меня, беззастенчиво, сказала бы даже — по-хозяйски облокотившись на него.

— Ближе к сути. Пожалуйста.

— Ладно, — с легкостью соглашается он. — Я оценил твой эпистолярный талант, — достает из кармана куртки мое кольцо и со стуком кладет его на стол, — а теперь мы возвращаемся домой.

— Нет, — мотаю головой и скрещиваю руки на груди. — Ты провел ночь с другой женщиной.

Суворов снова тяжело выдыхает.

— Да, я был неправ. — Его тон совсем непохож на тон провинившегося человека. Он твердый, грубоватый, с нотками стали. — Я очень раскаиваюсь. Больше такого не повторится.

Мирон снова опускает руку в карман и достает бархатную коробочку. Открывает ее, показывая дивные серьги из белого золота в виде цветков, инкрустированных россыпью сияющих бриллиантов. Кончиками пальцев пододвигает коробочку ближе.

— Рита, я сожалею.

Не сдерживаюсь от нервного смешка.

— Да что ты? А по тебе и не скажешь!

— Поверь мне. Со временем все забудется. Будем жить как раньше.

— Никогда! — подскакиваю с табурета так резко, что Суворов, на рефлексах дернувшись, поднимает на меня изумленный взгляд.

— Каждый имеется право на ошибку! — теперь он злится. — Не разрушай наши отношения.

— Отношения? А у нас они вообще были, Мирон? — В глазах предательски застывают слезы. — Я думала, что да. И мне даже казалось, что у нас они нормальные, ведь я не знала, как мужчина может относиться к действительно любимой женщине. Мне хватило суток, чтобы это увидеть на примере Арины и Славы. То, с какой нежностью он нее смотрит…

— А я? — усмехается Суворов.

— Ты раздевал меня глазами. Смотрел как сексуальный объект.

— Чушь.

— Нет, — качаю головой. — Вчера, пока ты отсыпался после загула, Слава был рядом со своей любимой, массировал ей уставшие ножки и читал стихи, которые сам, между прочим, ей сочинил. А еще они тоже помолвлены, разговаривали о свадьбе. Где отмечать, как улучшить условия, когда появятся детки. Как их назовут. Слава это обсуждает, потому что искренне хочет. Ему не все равно.

— Не идеализируй бездельника.

— Бездельника?! — ахаю. — Аринка рассказывала, что он провожает ее на остановку по утрам, а вечером с учебы встречает. Слава на равных помогает ей по хозяйству, приносит кофе в постель, наполняет ванну с лепестками роз и много еще каких романтических поступков для нее совершает.

— А хули ему еще делать, если он не может нанять домработницу и водителя для комфорта своей женщины? Я бы даже трахаться не начинал, — снова обводит взглядом кухню, — если бы знал, что место, куда я приведу женщину, будет таким.

— Деньги, деньги… — шиплю я. — У тебя на уме одни деньги и секс, — смахиваю покатившуюся слезинку. На что-то душевное Суворов не способен. — А знаешь в чем ваше главное различие? Слава — порядочный и верный. А ты предатель.

— Может быть, ему просто больше никто не дает? — приподнимает уголок губ и тоже встает из-за стола. — Всё, Рита, закончим эту бессмысленную перепалку. Я тебя понял, принял во внимание. Исправлюсь. А теперь собирай вещи. Подожду тебя на улице. Эта конура навеивает тоску.

— Да ничего ты не понял! Ты ослеплен самоуверенностью и высокомерием. Я к тебе не вернусь. Могу хоть сотню раз это повторить!

Бегу из кухни, но Мирон ловит меня возле двери. Крепко стискивает, насильно прижимает к себе. А мне от его близости тошно и снова мерещится, будто от Суворова разит чужими женскими духами.

— Я не смогу жить без тебя. Ты же это знаешь, — рычит мне в макушку, а затем целует.

Меня охватывает неконтролируемый жар, всю трясет. Невозможно принять, что сейчас он трогает меня, а еще вчера этими же руками ласкал Виталину.

— Когда-то ты предложил моим родителям деньги в обмен на меня, и они алчно согласились. Ты лишил меня девственности — получил что хотел. Больше я тебе ничего не должна. Убирайся отсюда. Я тебя ненавижу!

— Прогоняешь? А что мне без тебя дома делать?

— Наблюдать в подзорную трубу, как я буду счастлива с другим.

Глава 7

Мирон

— Как ты мог проебать девочку, которая ничего от тебя не ждала, кроме твоей любви? — недоуменно, насмешливо и с нотой сожаления вопрошает брат, развалившись в кресле в моем офисе. — Тебя же все в ней устраивало: внешность, характер, секс.

— Сам не понимаю, как так вышло. — Допиваю третью чашку крепкого кофе. Теперь только кофе. Алкоголь после случившегося в глотку не лезет. — У меня ведь даже в мыслях не было переспать с Виталиной.

Захар хмурится и, тяжело выдохнув, оборачивается к двери, возле которой как невзрачная тень притаился Власов.

— Может быть, ты объяснишь, почему мой любезный брат оказался в одном номере с бывшей? Ты все-таки тоже присутствовал на банкете.

Антон прокашливается, бросает на меня короткий вопросительный взгляд из-под ресниц. Я киваю помощнику, разрешая говорить на эту щекотливую тему.

— Мирон Олегович вел себя как обычно. Выпивал, общался. Я не следил за ним неотрывно, иногда выходил покурить. В какой-то момент вернулся в ресторан и заметил, что Мирон Олегович, скажу прямо, набрался в стельку. Он сидел за столиком и почти засыпал. Чтобы не тащить его в таком состоянии через весь зал на глазах у всех гостей, посоветовавшись с Бариновым, я решил отнести его в номер. Там бы Мирон Олегович оклемался. Я помог ему встать и осторожно повел к черному выходу. Но нас заметила Виталина и настояла на помощи. Она подхватила хозяина с другой стороны. — И снова поднимает на меня взгляд: — Возле номера вы сказали, что я свободен… А Виталину не прогнали…

— Пиздец. — Я опускаю голову.

Захар по-прежнему суров.

— Записи с камер ресторана достанешь? — говорит он Власову.

— Да, разумеется.

— Это хорошо… — Брат достает из кармана спортивных штанов ключи от машины и бросает их Власову. — Спустись на парковку и разогрей мою тачку. — Когда помощник удаляется, брат локтем наваливается на мой стол. — Какой-то странный у тебя водитель: в глаза не смотрит, речь неуверенная. У него с этим проблемы?

— Он своеобразный человек, — хмыкаю. — Но отлично знает свое дело.

— Пусть будет так…

Если честно, плевать на Власова. У меня вот уже третьи сутки не выходит из головы Рита.

— Послушай, Захар, я ведь от Ритки такой гордости не ожидал, — признаюсь. — Думал, пообижается день-два и остынет. Я извинюсь, цацку красивую предложу — и она простит… Не простила. Сказала, что ненавидит и будет счастлива с другим.

От одной только мысли, что малышка может быть с кем-то еще, у меня сжимается кулак. Никогда. Не позволю. Убью его на хуй. Кто бы он ни был.

— А это у них в заводских настройках заложено — выебываться, — ухмыляется брат. — Помню Лилькины закидоны — аж тошно становится. Но у меня была большая скидка на прощение — семья. Лильке дочь нашу было жалко, это и послужило одним из стимулов для примирения. А тебя, дорогой братец, с Ритой не связывает ничего. Разве что картонная помолвка, и то это манипуляция. Ты всем своим девкам предложение делал, надежду на семью давал. И они ждали. Кто-то годами, как Виталила. Хитро, Мирон. Очень хитро.

— Я действительно хотел на ней жениться. Чтобы уж точно не потерять.

— А дети?

Хватаюсь за кружку, чтобы сделать глоток кофе — в горле пересохло мгновенно. Но кружка пустая. Зараза.

— Давай не будем о грустном? Нас все устраивало так, как было.