Тишина.
Зентаи подмигивает Миклошу Сухе, что-то шепчет ему, они начинают подпаивать Шандора Шереша.
Входит И ш т в а н Х и р е ш, обросший щетиной, в пыльной, мятой одежде.
Х а б е т л е р. Сынок, дорогой! Где же ты был, что так выглядишь?
И ш т в а н Х и р е ш. Революция идет, папа.
Г и з и к е. Что это за стрельба? Кто стреляет? В кого? Почему?
И ш т в а н Х и р е ш (торжественно). Я — член кружка Петёфи{138}. Мы решили устроить демонстрацию. Обратились с призывом на заводе и повели собравшихся. Я был у памятника Петёфи, у памятника Бему{139}, а потом и у Дома радио. Там нас впервые обстреляли.
З е н т а и (хватается за костыли). Господи, и надо же именно в такое время быть калекой…
Я н и (подходит к Иштвану Хирешу, вынимает у него кокарду из петлицы). Ну что, все паясничаем, Иштван Хиреш? Ведь ты член партии. Чего же ты теперь не записываешься на сверхсрочную? Сейчас это невыгодно?
М а р и я П е к. Заткнись! Тебя это не касается. Это его дело!
Х а й н а л к а. Поешь чего-нибудь и ложись.
И ш т в а н Х и р е ш. Мне надо идти.
Г и з и к е. В комендантский час? Ты с ума сошел!
И ш т в а н Х и р е ш. Я должен идти. (Уходит.)
Х а б е т л е р. Господи боже! Куда же это он идет?
Г и з и к е. К этой шлюхе в красном пальто.
Все смотрят на нее. Шандор Шереш, уже захмелевший, смеется.
М а р и я П е к. Я постелю вам, ночуйте здесь с Бориш.
Ш а н д о р Ш е р е ш (вытирает лоб). У меня есть свой дом… И вообще не бойся, дорогая Мария, нет такой силы, которая могла бы задавить правду. Пойдем, Бориш… не бойся… (Направляется к двери.)
Яни подхватывает его под руку, провожает.
(Останавливается, смеется, затем начинает петь.) «О чаровница, дивная, прекрасная…».
Из коридора все тише доносится его пение.
Сцена темнеет.
П и с а т е л ь. Иштвана Хиреша подстрелили ветреным, промозглым ноябрьским днем, недалеко от Цепного моста{140}. Он шел в Буду и нес в рюкзаке утку. По извилистым узким улочкам его увезли в больницу. В конце февраля Янош Хабетлер-старший отправился за ним. Иштван Хиреш смущенно поздоровался, затем взял под руку женщину в красном пальто и ушел с ней. Потом его арестовали. Гизике каждый раз, когда принимали передачу, носила ему продукты, сигареты. С женщиной в красном пальто она больше не встречалась. (Небольшая пауза.) В середине зимы озлобленная Эстер с отчаяния позвонила младшей сестре и пожаловалась, что Зентаи ежедневно заявляется домой пьяным. Через несколько дней Хайналка позвонила ей, спросила, как Зентаи. Эстер ответила, что сейчас он ведет себя вполне пристойно. Но несколько дней спустя, у родителей, она расплакалась.
Квартира Хабетлеров.
Э с т е р. Не могу я с ним больше. Не могу видеть его бессмысленную рожу, когда он пьяный.
М а р и я П е к. Я кое-что замечала, когда он возвращался из провинции. Литрами воду хлебал, нутро требовало… В каждой командировке напивался до полусмерти.
Г и з и к е. Так несправедливо. Все на него накинулись, а надо бы послушать и другую сторону. У Эстер тоже хватает недостатков. А всех собак сроду на него вешают.
Я н и (ухмыляется). Ну, опять пошла защищать. Заступница. Непрошеная защитница. Дура сердобольная. Мне все рассказали! Он и тогда был пьяный, когда свалился с мотоцикла! А знаешь, что они вытворяли в командировках? Заставляли баб плясать на столе!
М а р и я П е к. Да заткнись ты!
Х а б е т л е р. В моей семье непозволительно так вести себя. Вот я поговорю с ним.
М а р и я П е к. Нечего тебе говорить с ним! Что ты можешь ему сказать? Это тебя не касается! Пусть сами разбираются!
Г и з и к е (Эстер). Ну, и ты тоже как есть дура! Зачем ты заявилась домой обсуждать свои дела?
М а р и я П е к. Чего болтаешь! Кому же ей еще пожаловаться?
Г и з и к е. Да кому угодно, только не вам! Перемоют все косточки и со зла еще надают самых вредных советов!
М а р и я П е к (грозит сухоньким кулачком). Замолчи или убирайся отсюда!
Г и з и к е. Сроду я не была права в этом доме. (Рыдает.) Гоните, ну и уйду. Уйду и никогда больше ноги моей здесь не будет.
М а р и я П е к (загораживает ей дорогу). Уйдешь ты, как же, черта с два!
З е н т а и - с т а р ш и й (старается разрядить обстановку, наливает вино). За здоровье вашей матери! Пусть будет счастлива вместе со всеми нами, и долгих ей лет. Я никогда не смогу отблагодарить за то, что она сделала для меня во время моей ссылки.
Э с т е р. Теперь бы только Яни женить.
Я н и. Тогда мы все за одним столом не поместимся. Да и что нам, ссор не хватает?
М а р и я П е к. Ссоры у нас не по злобе, а для жены твоей всегда место найдется. Мне бы хотелось дожить до твоей свадьбы.
Х а б е т л е р. Я, правда, не люблю вина, можно сказать, за всю жизнь не выпил столько, сколько ваша мать за неделю, но сейчас я пью за здоровье моей дорогой, доброй женушки, за милых деток, ненаглядных внучат, за всю мою горячо любимую, дорогую семью!
М а р и я П е к. Ну, а прекрасная вдова? Что ж ты ее пропустил?
Х а б е т л е р (целует Марию Пек). Оставь ты ее в покое! (Пьет.) Ну, единственный сын мой, когда же мы выпьем на твоей свадьбе?
Яни поднимает оплетенную бутыль, большими глотками пьет из нее, сцена погружается в темноту.
Улица. Ю л и Ч е л е стоит на том самом месте, где когда-то Яни прощался с Като Рейх.
Ю л и Ч е л е. Что с тобой?
Я н и. Подвыпил. (Смеется, опирается о стену.)
Ю л и Ч е л е. Может, горе у тебя какое?
Я н и. Нет у меня никакого горя. (Хмурит брови.) Ты веришь в сны? Я видел во сне полую воду. Не к добру это, кажется, к смерти. Или крупной ссоре. Мать считает, что сны всегда сбываются, я ей даже и не рассказал о своем.
Ю л и Ч е л е (пожимает плечами). Я в них не верю. Помнишь, и дядюшка Рейх так же считал.
Я н и (без зла). Ничтожество ты. Воровка. Вся душа твоя в мерзости погрязла.
Ю л и Ч е л е. А твоя душа? (Закуривает.)
Я н и (молчит, затем снова). Спишь с кем попало. Врешь, воруешь, обманываешь.
Ю л и Ч е л е (кивает). И с тобой пересплю. Если хочешь, даже заплатить могу. Денег у меня сейчас хватает. Ненавижу по ночам оставаться одна. (Пожимает плечами.) Пошли. Я надену халат из китайского шелка — закачаешься. Весь черный, а по нему этакие желтые и зеленые драконы дерутся. Мерзкие твари, но я давно уж свыклась с ними…
Я н и (ровным голосом). Ты — животное.
Ю л и Ч е л е (улыбается). Ну, кто спорит! Дрянная баба! А ведь у меня происхождение — что надо! На вес золота! И нечего ухмыляться! Хочешь верь, хочешь не верь, а я могла бы стать врачом или судьей! А почему бы и нет? Этот болван Шереш клянется, что могла бы… Представляешь, как бы все в доме удивились?.. Я бы ходила в Оперу… мать честная… Муж у меня был бы вежливый, умный, если чего не пойму, сразу бы растолковал… Яни, сколько же всего человек не понимает… Верно я говорю или нет? (Ждет, что Яни что-нибудь скажет, но тот молчит, лицо его сохраняет строгое выражение.) Ну, дунь и забудь! (Смеется.) Что мне с того происхождения? Нет у меня аттестата зрелости, и не видать мне Оперы! Обожаю палинку, денежки и мужчин! Тоже неплохая житуха! Хочешь верь, хочешь нет, а один тип — вот дурак! — клялся, что у меня глаза невинные. Я прямо готова была его слопать. Уставилась на него и реву как дура! И тут же сказала, что люблю его. А на самом деле — какого там хрена… Нельзя же всех любить… Но это вранье нужно им, Яника… необходимо, я сама убедилась, тогда они дольше не отвязываются… Правда, все они шваль порядочная, с ними держи ухо востро!
Яни, опьянев от вина и воспоминаний о Като, ищет руку женщины, поворачивает ее к себе и с горечью узнает Юли Челе; сцена темнеет.
П и с а т е л ь. На Новый год выпустили Иштвана Хиреша. Он сразу же направился к Хабетлерам.
Квартира Хабетлеров.
И ш т в а н Х и р е ш поправляет черную повязку на руке и уходит без единого слова.
Х а й н а л к а. Что случилось?
Г и з и к е. Я сказала, что, пока он был в беде, я не бросала его. Теперь он на свободе, может работать, а мне лично — больше не нужен.
Х а й н а л к а. Нельзя было так, Гизике. Ведь он только что вышел. Куда, к кому он пойдет? Ох, родная, ты как следует все обдумала?
