Микита Франко – Ванечка и любовь (страница 3)

- Нет, я серьёзно.

- Я тебе серьёзно говорил.

- Мама сказала, что ты врёшь.

- Вот у мамы своей и спрашивай, раз она такая умная, - с раздражением ответил я, и сплюнул – чтобы подчеркнуть, что я действительно серьёзен. Деловито плюющиеся люди всегда производят серьёзное впечатление.

Я поднялся и пошёл в сторону дома – в три часа начиналось занятие у Зои Григорьевны и мне нужно было взять свою дурацкую «музыкальную» папку: с нотами, учебником, музыкальными дисками и прочей чепухой.

Банзай медленно поплёлся за мной, канюча:

- Ну, мне же ты можешь сказать правду-у-у, я же твой дру-у-уг, я никому не расскажу-у-у…

Если бы я действительно хотел что-то скрыть, я бы ни за что не стал делиться этим с Банзаем по дружбе. Ничего по-настоящему важного ему не рассказываю – он не поймёт.

Поднялись на наш второй этаж, я в дверь позвонил, а Банзай сказал, что снаружи подождёт. Но нам Слава открыл, а он такой типа весь приветливый, сразу сказал, мол, заходите оба, чего ты будешь стоять в подъезде один.

Ну, мы зашли вдвоём, и пока я искал папку в своей комнате, Банзай разглядывал прихожую, дверь, стены, часы, Славу, чёрт знает, что ещё, но очень внимательно и с интересом – я наблюдал за ним из комнаты боковым зрением.

Потом он сказал Славе:

- А Батон рассказывает всем, что вы гей.

- Кто?

- Гей.

- Нет, кто такой Батон?

Банзай кивнул на меня. Я специально начал делать вид, что не могу найти учебник, чтобы послушать, во что выльется этот разговор.

Слава обернулся и спросил:

- Почему ты Батон?

- Потому что я спёр батон из супермаркета, а остальные пацаны зассали, - усмехнулся я.

- Что-то не помню в твоём криминальном списке батона.

- Да ты не в курсе, - пожал я плечами. – Никто не заметил, а мы его сразу сожрали.

Я вытащил с полки учебник и вернулся в коридор – обуваться.

- Задержись, пожалуйста, - попросил Слава. – Надо поговорить.

Завязав шнурки на кедах, я поднялся и многозначительно посмотрел на Банзая: мол, уйди. И Слава на него посмотрел, ожидая того же самого. Но тот стоял, вообще не врубаясь, что ему следует выйти.

Пришлось сказать прямо:

- Свали.

- А-а-а-а, - по-идиотски протянул он и вышел за дверь.

Я посмотрел на Славу, уверенный, что сейчас меня начнут отчитывать за воровство. Поэтому тут же начал оправдываться:

- Это было два года назад. Даже по закону есть понятие «срок давности преступления»…

- Ты правда не понимаешь, насколько всё серьёзно? – перебил меня Слава.

- Всего лишь батон…

- Я про то, что ты всем рассказываешь про нашу семью.

- А зачем скрывать такую хорошую семью?

- Наверное, затем, чтобы тебя не забрали, не держали в полицейском участке на допросах, не заставляли по десять раз раздеваться в медицинских кабинетах, проверяя, вдруг мы тебя насиловали – а я клянусь, тебе не понравится, как это проверяют. Ну и, по итогу, допрошенного и униженного не отправили обратно в детский дом, где насилуют уже по-настоящему.

Это не Слава сказал. Он не способен сказать ничего такого – это был Лев, незаметно оказавшийся возле него. Видимо, всё это время подслушивал из соседней комнаты.

Я криво улыбнулся в ответ на эту речь, чтобы не показывать, что меня это немного сбило с толку. Ну, только немного.

- Не убедило? – спросил Лев.

- Нет.

Он кивнул:

- Хорошо. Твои проблемы.

Я перевёл взгляд на Славу – мол, можно уже идти? Тот тоже кивнул.

Я вышел, Банзай ждал у подъезда. Спросил, о чём разговаривали. Я ответил:

- Да так…

И мы пошли до музыкалки, там разминулись – я на урок к Зое Григорьевне, а Банзай спрятался за школой, чтобы покурить.

Я не учился в музыкальной школе, как другие дети, а ходил туда на индивидуальные занятия по пианино и сольфеджо. Поэтому мне не полагались ни каникулы, ни отдых – три раза в неделю, вот уже третий месяц без всяких изменений, в любое время года и в любую погоду, я приходил сюда как штык. Ну, или не совсем как штык. Иногда прогуливал, или удирал прямо через окно, или вообще забывал, что назначен урок, но это, в основном, поначалу. Быстро понял, что Лев очень изобретателен, и за каждую такую выходку я как-нибудь страдал – то сто отжиманий, то опять какого-нибудь Бетховена три часа играть, то перечислять поименно всех когда-либо живущих композиторов в алфавитном порядке (и, если пропустил одного – начинать сначала). Короче, голубые знают толк в извращениях.

Теперь я и сам не хотел сбегать от Зои Григорьевны – она ко мне хорошо относилась и всегда радовалась, когда я приходил, даже если накануне я сделал ей какую-то гадость. Вот и тогда она меня обняла при встрече, но я не люблю все эти нежности, поэтому отстранился и сразу направился к инструменту.

- Как поживает моя пианина? – весело спросил я.

- Ванечка, настоящие музыканты говорят «фортепиано».

- Да? – уточнил я, плюхаясь на банкетку. – Тогда тем более – «пианина».

Зоя Григорьевна засмеялась:

- Это почему «тем более»?

- Надо разбавить нормальными словами эту старперскую речь.

Она снова рассмеялась – с ней было очень легко! Легче, чем с кем бы то ни было на тот момент в моей жизни.

Едва мы начали урок, как мне позвонил Лев – хотел убедиться, что я дошёл именно до школы, а не прошёл мимо. Я коротко ответил ему, что всё в порядке, сыграл мои любимые первые ноты похоронного марша, чтобы он поверил, что я правда в школе, и повесил трубку.

Зоя Григорьевна, явно стесняясь своего вопроса, спросила:

- Ванечка, а кем вашей семье приходится Лев?

Я замялся:

- Почему вы именно сейчас решили спросить?

Она ещё больше засмущалась:

- Да мне давно интересно, просто всё как-то забывалось…

- Это мужик Славы.

Зоя Григорьевна вопросительно посмотрела на меня. Я пояснил:

- Ну, парень. Бойфренд там. Всё такое.

У неё вдруг взгляд сделался таким строгим и серьёзным, как у настоящей училки, но в плохом смысле, если вы понимаете о чём я. Поправив очки, она металлическим тоном уточнила: - Ты правду говоришь?

Внезапно я увидел себя допрашиваемым в участке, голым в больнице, избитым в детдоме, и резко ответил: