Микита Франко – Почти 15 лет (страница 53)
- А что?
Тот расплывчато произнёс:
- Интересно, что именно удар стал красной чертой. Интересно, почему.
Слава промолчал. Крис, проведя линию в блокноте, с неожиданно веселыми интонациями сказал:
- Ну, на сегодня всё! А про удар это вам… домашнее задание. На подумать. Может, появятся какие-то мысли, почему именно на нём вы решили закончить отношения.
Слава ответил, как ему казалось, очевидную истину:
- Ну, потому что это насилие, нарушение границ и вообще… это слишком.
Крис ответил со вздохом:
- Ваши границы давно были нарушены. Получается, одно нарушение вы замечаете, другое – нет. Интересно проследить разницу.
- Другие были не так заметны.
- Вы про требования изменить внешний вид, манипуляции и патологическую ревность?
Слава растерянно мигнул. Вслух и со стороны это звучало как будто бы хуже, чем было на самом деле. И почему-то захотелось отстоять перед ним Льва, сказать, что всё было не совсем так…
Но он не успел, потому что Крис сказал:
- До свидания, хорошего дня. Увидимся через неделю.
Слава вышел из центра в полном замешательстве. Это что теперь, ему придётся целую неделю думать об этом, заново переосмысляя последние пятнадцать лет, своё детство и себя самого? А через неделю повторить ещё раз, чтобы услышать что-нибудь такое же обескураживающее…
На улице его ждал Макс. Он подошёл ближе, вынимая наушники.
- Как прошло?
- Хочется напиться, - честно ответил Слава.
- У меня есть апельсиновый сок.
- Подходит.
Они, смеясь, сели в машину, и поехали в автокинотеатр возле Стэнли парка, где в тот день показывали «Ночь в музее». Одной рукой Слава придерживал руль, а другой держал пакет с соком, из которого отпивал время от времени. Магнитола прокрутила плейлист с Микиной флэшки до конца, вернулась к началу и включила «Богемскую рапсодию». Макс прибавил громкость почти на максимум.
Почти 15 лет. Лев [37]
Черт знает, на чём раньше держалась эта полка. Он спросил об этом у Славиной мамы, но та пожала плечами: «Её ещё Саша прибивал». Лев осмотрел стену, сделал замеры и съездил в ближайший строительный магазин за кронштейнами и шурупами. Когда дело дошло до сверления, оказалось, что дрели тоже нет – пришлось вернуться домой за дрелью. Каждый раз, когда он уходил, Антонина Андреевна охала и говорила: - Лёва, да не надо, да что ты будешь из-за меня мотаться!..
Он не решился поправлять её, как поправлял всех в своей жизни, мол, «Я – Лев». Когда ты назвал человека Андрониной Антоньевной, уже не приходится выбирать, кем быть: Лёва так Лёва…
Когда вернулся с дрелью, приделал кронштейны к стене, на них закрепил полку. Купил другую: предыдущая была до того старой, что, казалось, если он вгонит в неё шуруп, она рассохнется в его руках. Антонина Андреевна потом так радовалась, словно Лев обои переклеил и пол переложил. Впрочем, оглядев маленькую кухню с выцветшими лилиями на стенах, Лев начал и об этом задумываться…
- Давай я тебя покормлю? – предложила она, когда он закончил.
- Да нет, спасибо, - скромно ответил Лев, убирая перфоратор в ящик-переноску.
Но Антонина Андреевна настаивала:
- Да не стесняйся!
- Да я не…
- Вона какой худой, как кощей бессмертный!
Тут Льву нечего было ответить. Быть как кощей ему не хотелось, поэтому он сдался и согласился. Но ещё, конечно, хотелось как-то извиниться перед Славиной мамой за своё поведение накануне, и, если совместный обед её порадует, ему было не сложно побыть участливым.
Он оказался не прав: это было сложно. Антонина Андреевна кормила его голубцами и не делать: «Буэ-э» при виде капусты было не просто. Но Лев держался, аккуратно отодвигал листы с фарша (чтобы не дай бог даже микрочастички капусты не попали на мясо) и съедал всё остальное. Когда Антонина Андреевна это заметила, Лев подумал, что сейчас она его по-родительски отчитает, но она только спросила: - Ты что, как Слава в шесть лет?
- Что? – не понял Лев.
- Он тоже до шести лет капусту не ел. Потом перерос.
- А. Ну… Да. Я не перерос.
- Я ему делала отдельно, без капусты. Если бы я знала, я бы и тебе так сделала.
- Спасибо.
Голубцы без капусты – это очень трогательно, подумал Лев. И, наверное, это даже не голубцы, а тефтели, но какая разница?..
- Так почему ты уехал? – спросила она, словно возвращалась к старому разговору.
На самом деле, никакого разговора перед этим не было. Он приделывал полку в неловком молчании, только звук перфоратора и спасал, разряжая шумом обстановку.
- Мы расстались.
- Из-за чего? – она как будто и не удивилась.
Лев осторожно спросил:
- А вы про Ваню знаете?
Антонина Андреевна не особо жаловала Ваню, когда они жили в Россию, но тут заметно напряглась.
- Умер что ли? – спросила она, округлив глаза.
Льву сделалось не по себе, он быстро ответил:
- Нет, конечно нет! Он… ударился.
Пришлось рассказывать всё заново: про Ваню и его отношения с футболом. Антонина Андреевна всё это слышала впервые и, прикладывая руку к груди, то и дело вздыхала: «Господи, бедный ребёнок…»
Лев удивился:
- Слава вам что, не рассказывал?
- Да когда ж бы он рассказал?
- Он не звонил?
- Не звонил.
- Ни разу?
Лев пожалел, что уточнил. Антонина Андреевна нахмурилась, пытаясь скрыть за этой сердитостью какие-то другие чувства.
От нарастающей неловкости Лев начал оглядывать кухню, пытаясь зацепиться за что-нибудь, что могло бы увести разговор от этой темы. Заметил на подоконнике под завалами старых газет и журналов черно-белую фотографию: торчал самый краешек, виднелись хохолок на голове и большие детские глаза.
- Это что, Слава? – уточнил Лев, кивая на фотографию.
Антонина Андреевна удивилась, будто не зная, что там лежит фотография. Приподнявшись, она глянула на подоконник и махнула рукой:
- А, нет, это Саша, папа его. Осталась фотография еще с тех времен…
- Можно посмотреть?
Она кивнула, и Лев осторожно вытащил из-под кипы бумаг фотографию. Теперь он заметил, что снимок гораздо старше Славы: серый, словно затянутый пеленой, с едва различимыми деталями. На нём был ребёнок в майке и колготках, он стоял возле печки с надкушенной баранкой в руках. Снизу была аккуратная подпись:
Лев негромко произнёс:
- Скоро война.