Микита Франко – Почти 15 лет (страница 22)
Через несколько дней после той злосчастной ночи Мики пришёл в норму: начал писать книгу про пацана-еврея. Лев был уверен, что это признак улучшений, а, может, даже доказательство их со Славой излишнего беспокойства: ну, если так подумать, сиди Мики на наркотиках, у него бы не оставалось времени на творчество.
С этим утверждением в голове Льва спорили, во-первых, все писатели-наркоманы (а это значит, почти все писатели), во-вторых, он сам: уж кому, как не Льву знать, что жажда творить неразрывно связана с внутренним неблагополучием. Но когда Льву было плохо, он писал о своих чувствах, а не о евреях, так что, может, это и не тот случай. Он даже думал: может, Мики настоящий писатель, потому что умеет жить в выдуманных историях, а Лев – горе-поэт, потому что умеет только плавать в коктейле из собственных несчастий. Может, они несравнимы – и это к лучшему.
Но спокойная жизнь не желала начинаться. Едва к старшему сыну вернулся человеческий цвет лица, как младший начал ломать конечности на школьном футболе. В кружок он записался в первую же неделю учёбы, а вот ноги и руки начал ломать только на летних каникулах. Потом лежал дома с растяжением и страдал куда сильнее, чем полагается при таких травмах: «Слава, посиди со мной», «Мики, принеси воды», «Лев… ай, ладно, ничего».
Лев, усмотревший в этом вторичную выгоду, сказал:
- Если ты не хочешь заниматься футболом, так и скажи. Это не обязательно.
Он тогда почувствовал себя прогрессивным родителем, дающим право выбора. И Ваня его сделал:
- Хочу, - сказал он, – мне всё нравится.
А на следующий день повредил лодыжку – вдобавок к недолеченной руке. Забирая сына с тренировки, Лев, раздражившись на удивительную регулярность повреждений, сердито сообщил сыну:
- Вань, ты понимаешь, что твои травмы стоят не дешево?
В Канаде бесплатная медицина, но в Британской Колумбии мигрантам полагается страховка только через три месяца, и парочка Ваниных вывихов действительно влетела им в копеечку, но, в остальном, Лев преувеличил: с ушибами и растяжениями (кои составляли большинство на Ванином теле) они справлялись дома.
- Я же не специально, - прохныкал мальчик.
- А по-моему, специально, - отрезал Лев.
Он понимал, как это неправильно, но всё равно злился: на эту инфантильность, на желание, чтобы они, родители, сидели возле него целыми днями и вытирали сопли, и, хотя это казалось совершенно естественным: быть инфантильным в десять, Лев считал, что уж если тебе повезло быть самым крепким, психически здоровым и благополучным, так потрудись не создавать проблем в непростой для семьи период. Неужели в десять лет так сложно понять, что такое деньги, переезд и кризис? Когда Льву было десять, он спал с ножом под подушкой, потому что боялся собственного отца, так что он знал: в таком возрасте самое время осознать, что такое реальная жизнь. Тем более, у его детей, у его несчастных и измучившихся от сытой жизни детей, реальность вовсе не так ужасна, как они пытаются показать.
Они поругались из-за этого, когда ехали с тренировки домой. Даже странно: поругались ровно так, как Лев привык ругаться с Мики. Ваня был мягче и… проще. Его аргументы в споре заканчивались словами: «Бе-бе-бе» или «Так тебе и надо», он не отличался извилистым путём мысли, а тут вдруг…
Лев выговаривал ему ровно то, о чём думал последнюю неделю: надо быть серьезней, самостоятельней, он уже взрослый, должен понимать…
Ваня сидел рядом, пристегнутый к автокреслу, и, сложив ноги по-турецки, флегматично ковырял корочку от ранки на коленке. На тренировке кто-то случайно попал по ней кедом, перепутав с мячом.
- Я не взрослый! – хмуро произнёс он.
- Да? А знаешь, что делал я, когда мне было десять?
- Что? – с вызовом спросил Ваня.
- Спал с ножом под подушкой, - с гордостью за себя ответил Лев. – Потому что мне нужно было защищать от отца маму и сестру. В десять лет я прекрасно понимал, кто чего стоит.
- Я тоже прекрасно понимаю, кто чего стоит, - серьёзно, без тени своей обыкновенной смешливости ответил Ваня.
Льву стало не по себе от его ответа. Потеряв твердость в голосе, он растерянно заключил:
- В общем, я просто хочу сказать, что в твоём возрасте пора учитывать семейную ситуацию и отодвигать собственные капризы на второй план.
Ваня, хмыкнув, проговорил:
- А я жил в детдоме.
Лев спросил со вздохом:
- И что?
- Вот именно: и что?
Они посмотрели друг на друга. Лев первым отвёл взгляд: ему нужно было следить за дорогой.
- Сейчас ты в семье, - сказал он. – Как по мне, не в самой ужасной. Пора уже покрыться налётом цивилизации.
- Как скажешь, - буркнул Ваня.
Весь оставшийся путь до дома Льва не покидало ощущение дежавю: как будто с Мики поговорил. Ох уж это вредоносное влияние старшего брата…
Лев хотел поделиться со Славой педагогическими соображениями относительно поведения Вани и его копирования Микиных реплик, но обо всём забыл, когда супруг встретил его на пороге квартиры с девичьим макияжем на лице. Ну, правда девичьим, даже близко не было никакого рокерского налёта (который Лев, пусть и со скрипом, но смог бы принять). А тут: розовые тени, блестяшки вокруг глаз, гель на губах.
- Это чё? – сходу спросил он, разглядывая принцессий раскрас.
- Макияж, - ответил Слава.
Лев оглядел весь его прикид: светло-розовая футболка с принтом, будто из коллекции детской одежды для девочек, рваные джинсы – самый привычный атрибут гардероба, белый лак с наклейки на ногтях (Лев пригляделся: кажется, там цветочки).
- И куда ты в таком виде собрался? – уточнил он.
- Я в таком виде собрался жить, - ровно ответил Слава. – Но прямо сейчас собираюсь в коммьюнити-центр.
- Во что?
- Коммьюнити-центр для квир-людей.
- Зачем?
- С людьми общаться.
«Это значит с геями, - догадался Лев. – И с бисексуалами. И с трансами какими-нибудь. Нет, так нельзя…»
- Я хочу пойти с тобой.
Ему показалось, что Славе не понравилась эта идея – ну, будто бы у него были какие-то планы, а Лев этим заявлением их разрушил. Ясное дело: хотел общаться с другими мужиками, а теперь ничего не выйдет…
- Пойдём, - вздохнул Слава. – Только никому там ничего не говори… Обидного.
Лев сначала не понял, с чего он должен начать говорить людям «обидное». Но когда дошли до центра – понял. Видимо, под «обидным» Слава подразумевал правду: не говорить женщинам, что они женщины, а мужчинам, что они мужчины.
Он понимал ситуации, когда человек хотя бы
- Размер груди не выбирают, - сдержанно ответил Слава.
- Она даже не пытается ничего с этим сделать, не пытается облегчить окружающим её восприятие.
- А должен?
- Должна, - упорно говорил Лев.
А потом к ним подошёл единственный человек в этом цирке, который не выглядел, как клоун: на нём не было ни макияжа, ни блесток на одежде, а местоимения полностью соответствовали его внешнему виду. Это был мужчина среднего роста – чуть выше Славы, чуть ниже Льва, но на адекватном подборе одежды его достоинства заканчивались. Лев мысленно окрестил его бледной трепонемой: выбеленный, как мертвец, и глаза мертвецки светлые.
По тому, как тот поздоровался со Славой (на русском!), Лев догадался, что они знакомы.
- Это Лев, мой муж, - представил их Слава. – А это Макс… - он будто хотел сказать что-то ещё, но добавил только: - Просто Макс.
- Привет, Лев, - с непонятным вздохом сказал Макс. – Наслышан о тебе.
Лев, глянув на Славу с прищуром, ответил:
- А я о тебе нет.
- Слава просто рассказывал, что у него есть муж, - поспешно пояснил Макс.
Льву не понравилось, что Слава когда-то там с чего-то вдруг общался с этим Максом и даже рассказывал об их семье, но Лев всё равно ощутил ту странную, родственную близость с Максом. «Близость по признаку нормальности» - назвал он её в своей голове. Ему даже захотелось спросить: «Слушай, а чё ты тут забыл? Ты вроде ничего».
Он почти так и сделал, когда Слава отошел к кулеру с водой:
- А зачем ты сюда приходишь?
Макс, кажется, удивился.
- Мне здесь нравится.
- Но тут все какие-то… - Лев замялся. – Крашенные.