Микита Франко – Почти 15 лет (страница 126)

Вспомнив, что давать детям в руки биты — плохое решение проблем (особенно любовных), Лев откинул эту идею, не позволяя ей развернуться, и сказал:

— Да она просто дура.

Ему казалось, это гениальный ответ. Но Ваня заспорил:

— Не-е-е-ет! — плакал он. — Она умная! Очень! Умнее меня в сто раз…

— Так она тебя старше, — заметил Лев. — К её годам ты будешь уже… академиком. А она кто? Чего она добилась в свои шестнадцать?

Сын тяжело дышал.

— Не знаю… — и вдруг, подняв на Льва мокрый взгляд, очень серьёзно спросил: — Если бы кто-то называл Славу тупым дураком, когда ты плачешь из-за него, это бы тебя утешало?

Учитывая, как много в последний год он плакал из-за Славы и этого болючего ощущения безответной любви, представить такое было не сложно. Он даже покачал головой: нет. Это бы злило, вызывало досаду, расстраивало сильнее — мало того, что плохо без Славы, так ещё и какому-то придурку сиди доказывай, что он не прав.

Вздохнув, Лев честно сказал:

— Вань, я просто не знаю, какие слова для тебя найти. Но понимаю, какую гадостную пустоту ты сейчас чувствуешь, — он убрал руку с плеча мальчика, но сел поближе, чтобы они могли друг друга почувствовать. — Я не нашёл правильных слов для себя. Не могу придумать их и тебе.

Ваня вытер правую щеку тыльной стороной ладони, всхлипнул.

— Слава снова с тобой, — глухо ответил он, как бы споря: тебе меня не понять.

— Да, — согласился Лев. — Слава — да. Но когда я был, как ты… может, чуть старше… был другой мальчик. Его я потерял навсегда.

— Почему?

— Он умер.

— И вы не были вместе?

— Нет.

— Вы не были вместе, а потом он умер? — кажется, это изумляло Ваню.

— Получается, что так, — грустно согласился Лев.

— Тебе было плохо?

— Очень плохо. Я даже заболел. Но потом выздоровел и… дальше всё было хорошо.

Да, это был очень сжатый и малоправдоподобный пересказ его молодости, но Лев наложил на свою жизнь цензуру 11+ и, кажется, это всё, что от неё в итоге осталось. «А потом всё было хорошо…»

— Ты встретил Славу?

— Только через десять лет.

— Ого…

— Но знаешь, не обязательно кого-то ждать годами, — он сам не ожидал, что скажет это. — Жизнь прекрасна сама по себе, её достаточно просто… жить.

— И ты просто жил?

Лев вспомнил всё, чем занимался те десять лет без Славы, и кивнул:

— Ну, типа того. Учился, путешествовал…

На кухне затихло звяканье посуды, прекратился шум воды. Ваня наскоро вытерев глаза, проговорил: «Понятно», быстро обнял Льва за шею, щекотно коснувшись лица новенькими дредами, и убежал. Лев тяжело выдохнул, когда дверь в спальню закрылась: он сомневался, что достойно прошел через отцовское испытание. Наговорил какого-то бреда, ещё и наврал с три короба… Хотя, может, в этом и заключается суть родительства?

Следующий час, как и положено, он отлеживал свою спину по рекомендациям этих «врачей», и перебирал в уме реплики, которые сказал Ване, и которые могли звучать лучше, точнее, правильней…

«Может, не надо было про Юру и смерть, вдруг он решит, что она теперь умрёт… Или надо было сказать, что у него ещё много девушек будет… Нет, это совсем плохо звучит»

— О чём был разговор? — Слава зашел в спальню, мягко прикрывая за собой дверь.

Лев не был уверен, какую степень секретности нужно соблюдать, и ответил:

— Да так… Просто поболтали.

— Ну ладно, — Слава перекинул через Льва ногу, садясь сверху на бедра, и взялся за пуговицы его рубашки.

Все дни после аварии он регулярно помогал снимать и надевать одежду, но с пуговичными вещами он уже прекрасно справлялся сам — они ведь даже не требовали поднятия рук — и теперь Лев в недоумении смотрел на Славу, восседающего сверху. Не то чтобы обычно он помогал ему именно из этой позы.

— Что-то… будет? — уточнил он.

— Если хочешь, — уклончиво ответил Слава, стягивая рубашку вниз по рукам.

— Не знаю, что ты задумал, и потому не знаю, хочу ли.

Он откинул рубашку в сторону и неуверенно положил ладони на бедра Славы — было непривычно видеть его в таком положении. Он наклонился, окутывая Льва сладким запахом, и, подобравшись губами к уху, жарко спросил:

— Хочешь поменяться?

Лев заволновался, заелозил под Славиным весом, словно хотел выбраться. Слава тут же освободил его, съезжая с бёдер и садясь рядом.

— Нет? — переспросил он, наблюдая за напавшей на Льва суетливостью.

Он не знал, что сказать. Столько лет он просил об этом, доказывая, что Слава ущемляет его в желаниях, а теперь, когда тот сделал шаг навстречу, Льву захотелось развернуться и сделать десять шагов назад. Или сбежать. Волнение, накатившее на него, не было приятным ожиданием, оно было скручивающим, почти тошнотворным — и он не мог понять, в чём причина.

— Я, наверное, ещё не восстановился, — соврал он. То есть, конечно, не восстановился, но предложи Слава что угодно другое, он бы врал, что чувствует себя прекрасно и на всё готов. — Чувствую слабость.

— Конечно, — с пониманием отозвался Слава, ложась рядом на подушки. — Ну а вообще… Ты бы… хотел?

— Я… давай потом об этом поговорим, — попросил Лев, заметив, как в голосе скользнуло раздражение. На что? Он и сам не мог понять, что чувствует.

— Конечно, — снова ответил покладистый Слава.

Он поднялся, скинул с себя одежду, помог — совершенно несексуально — снять брюки со Льва, чтобы тому не приходилось тянуться и вставать, а потом выключил свет, лёг рядом, чмокнул в щеку и сказал:

— Спокойной ночи.

Это была первая ночь после больницы, но, что ещё важнее, первая ночь в их общей постели после такой долгой, почти годовалой разлуки, но Лев никак не мог почувствовать её, как особенную. Вместо этого он вглядывался в темноту немым вопросом: «Что со мной не так?»

Слава [90]

Мариам смотрела на них с ожидающей улыбкой: они не виделись почти месяц, и теперь должны были отчитаться об успехах (или неуспехах), которые пережили за прошедшее время. Слава много раз воображал их встречу в кабинете, представляя, как она удивится, увидев их преображение: какие хмурые, замкнутые, проблемные они были еще в феврале, и вот, за окнами апрель, а они…

А они хмурые, замкнутые и проблемные. Опять. Слава уже в тысячный раз пожалел, что решился на то дерзкое предложение поменяться — именно оно, как точка отсчета, отматывало их прогресс в обратную сторону. Нет, они не ругались, и даже не забыли, что такое «Я-высказывания». Но вежливость и подчеркнутая аккуратность, сохраняемая в их отношениях, как будто сгущала их до той степени неловкости, когда становится некомфортно смотреть в глаза. Слава замечал, как Лев отводил взгляд каждый раз, когда Слава пытался его поймать.

— Ну… — Мариам, казалось, тоже чувствовала эту угнетенность, и невольно ежилась, потирая ладони. — Что у вас нового?

Выдержав паузу — опять никто не хотел отвечать первым, — Лев сказал:

— Я… сломал рёбра.

— Оу… — Мариам сочувственно свела брови. — Вы в порядке?

Слава с такой резвостью вцепился в этот разговор, словно он действительно был важен:

— Лев попал в аварию, — закивал он. — И потом лежал в больнице.

— И поэтому мы так долго не приходили.

— Да, он всё ещё… — Слава показал на себе стягивающую штуку, забыв слово «бандаж».

— Ага, — поддакнул Лев. — Ребра как в гипсе. Только через неделю снимут.

Мариам несколько растерялась: